Только оказавшись под пологом леса, она развернулась к князю спиной и, подхватив подол, помчалась обратно к храму. Скорее, скорее, пока стремление быть любимой и нужной не увлекло к нему снова. Пока желание прикоснуться к его влажным светлым кудрям, к его усталому милому лицу и неподвижным рукам не пересилило разум.
А голос внутри кричал что есть мочи: «Дура ты, дура, не влюбись в того, кто тебе не ровня, коли яблочко спелое рухнет в травку позолоченную, там ему и сгинуть!».
Беломир наконец встал на ноги. Сердце стучало так громко, что звук, наверное, был слышен всем обитателям леса.
Девушка, что сбежала от него, отпечаталась в сознании намертво: окруженная золотистыми спиралями и белыми бабочками-всполохами фигурка, источавшая почти что божественные спокойствие, силу и радость. Так увидел Рарох, так понял его хозяин.
Откуда она здесь? Случайная жертвовательница? Нет, женщины одни в священный лес никогда не ходят, это исключено. Значит, живет при храме? Но там испокон веку не бывало женщин, кроме…
Баженянка. Он едва не хлопнул себя по тупому лбу. Как же сразу не догадался.
Та девушка, которую привез Мормагон Вестник. Последняя надежда его жены на исцеление. На мир между двумя княжествами. Не милушка, по которой он сможет сохнуть, не зазнобушка, которой сможет плечи целовать и губы алые, не стыдясь и не страшась суда богов и своей совести.
Значит, мать с того света подала ему ложный знак. Или то была просто шутка богов над отчаявшимся дураком, вопившим о своей слабости…
Одно хорошо — ни себя, ни кого-то другого он сегодня не спалил дотла.
Пора и честь знать, князь разлюбезный, пора во дворец постылый возвращаться. Жмет венец? Ничего, и не такую боль выносил, не сломишься. Нельзя тебе ломаться, чтобы народ не подвести.
Он стиснул зубы и побрел восвояси, а Рарох парил где-то далеко и вместе с тем совсем рядышком, охраняя и ведя хозяина.
Вересень кончался, дожди припустили без остановки, и гулять стало неудобно. Трое девушек теперь сидели в отведенных покоях почти постоянно. Покои располагались в пристройке общего дома, с отдельным входом и теплым удобным нужником, возведенным как раз перед их приездом.
Как-то Ладка подслушала разговор двух недовольных послушников и, хохоча во весь голос, сразу же передала его сестрам. Те жаловались на «бабский дух» и на то, что храм уж не таков, как прежде, и опасные новшества до добра не доведут. Весняна промолчала, хотя очень хотела пойти прямиком к паршивцам и высказать им все, что думает о добре, зле и глупых мужиках, которые дальше носов своих не хотят ничего видеть. Однако же сдержалась и сама себе удивилась: а уроки-то Зареславовы работают! Она ощущала в себе сильные изменения: все, что казалось раньше важным, стало мелким, ничтожным. Только одно стучало в сердце — выучиться всему и спасти Пребрану. Только это и насущно, остальное — суета сует.
А ночами сон прилетал и мучил: лес, запах смолы и дыма, отблески пламени сбоку и тот же суровый мужской голос: «Ветер может раздуть огонь. А может убить». Хоть криком кричи, что запомнила, что не подойдет больше к князю даже на версту… Сну не прикажешь, и богу, что его посылает, тоже.
Какой бог? Весняна списывала на Звенислава Игруна, он воздухом и ветрами ведает, но это мог быть и любой другой из Светлого круга. Гадай, не гадай, ничего не изменишь.
— Весечка, сегодня твой день рождения. Отмечать будем? — ее размышления прервал голос Миряны.
Весняна подняла голову от азбуки, которую вручил ей Зареслав после просьбы «хоть что-то понять в этих буквицах». Ученье грамоте шло тяжко, куда хуже, чем баженецким приемам, но она не теряла веры и надежды, что первой в Мшанке станет образованной.
Сестра шила новую рубаху, вроде бы себе, да кто там ее знает — скрытна стала Мирка после приезда в храм. Но и степеннее стала, не заносилась больше, если не спрашивали — молчала и работала усердно, как пчелка. Иногда она куда-то бегала в одиночестве, возвращалась уставшей, но с лихорадочно блестевшими глазами. Один раз вернулась заплаканной, а на вопрос Весняны о причине отмахнулась и придумала что-то совсем уж нелепое.
Да, изменились они все. Даже Ладка-егоза повзрослела, и хотя о сестре заботилась так же трогательно, внимание теперь делила меж нею и затворником Гуляем. Видно, влюбилась в бродягу беспутного, а что Деяна скажет на это, о том и не думает.
— А что, хочешь затеять празднество? — Весняна решила не давить на сестру, если у нее случилось что, сама потом расскажет. — Боюсь, если даже Зареслав разрешит, остальные послушники и жрецы воспротивятся. Сама знаешь, мы для них — как заноза в мягком месте.
Миряна отложила шитье и мигом превратилась в ласковую домашнюю кошечку. Подперла щеку рукою и замурлыкала:
