Златанович напрягся, долго соображал и выдавил в итоге, что да, видел — что-то вроде ломаного черного купола, и то один лишь миг. Думал, что померещилось, забыл потом, и не вспомнил бы, кабы не любопытство родича любезного.
Ошеломленный Мормагон отпустил парня обратно в затвор, где Зареслав упорно вколачивал в него и рыжего бродягу Гуляя науку баженецкую, и пошел пить.
Теперь же, ясным днем, он еще раз свел все факты воедино, громко застонал и обхватил руками голову.
Никто, кроме Беломира, не мог быть этим самым колдуном. Да, он еще по сути мальчишка. Да, невероятно, чтобы он смог управлять таким чудищем, какое убило Осмомысла, и уцелеть, но мир видал и более невероятные вещи, Темновид побери!
Тем более, что мотив у Беломира, как ни раскинь, был серьезный. Престол, который пришлось бы ждать еще неизвестно сколько лет, учитывая крепость Осмомысла, верность бояр, которую пришлось бы в таком случае завоевывать тяжелее и дольше… А изыскать средства к умерщвлению для человека, который дни напролет слушал старые летописи и сборники преданий из уст чтецов — пара пустяков.
Да, но как быть с болезнью Пребраны? Ежели мальчишка — тертый чародей Темного круга, как он допустил сие, учитывая, что муки жены пошатнут его престол или вообще уронят? Если только…
Вестник рассеянно вытащил из сундука порты и кинул на ложе, заодно добавив подходящий по цвету кушак.
Если только эта болезнь — не представление, устроенное для отвода подозрений. Тогда нужно признать за князем величайший талант не токмо к колдовству, но и к лицедейству — как рыдал возле Пребраны!
Теперь самым разумным было бы собраться с духом и пойти прямо к Зареславу, обвиняя нынешнего князя в убийстве предыдущего. Да не просто в убийстве, а в призывании для оного самых черных и скверных сил Темновида Истребителя. Хотя старик благоволит к парню, такого кощунства он терпеть и покрывать не станет — иначе сам лишится благосклонности Светлого круга, а также дара провидца, и полетит вверх тормашками с кресла верховного жреца.
Да, так было бы разумно и правильно. Но Мормагон пил и медлил, потому что…
Темновид побери, потому что Беломир ему очень нравился. Слепой юнец воистину заботился о своем народе, и его соображения на ближайшие годы охватывали и бесплатные лечебницы, и богадельни с сиротскими приютами, и даже раздачу хлебных пособий самым неимущим и больным жителям из собственной казны. Не после пожара или наводнения, а так — и постоянно! Лучшего князя он еще не видел. И кто бы ни пришел ему на смену, вряд ли Сольскому княжеству станет веселее и легче жить. Скорее уж все ухудшится, вернувшись к уровню эпохи покойного Стоума, то бишь к безграничному грабежу богатых и оскудению бедных.
Убийца? Кощунник? Зато как процветают при нем те, кто был забит и жалок ранее. Это ли не искупление содеянного зла? Вечная схватка между правдой и благом, и непонятно, что должно перевесить чашу весов…
Мормагон долго боролся с совестью, а та, в свою очередь — с опытом и цинизмом все повидавшего княжьего посла. Он все же взял себя в руки, оделся как можно проще, надвинул капюшон плаща пониже и, приказав управляющему докладывать случайным гостям, что хозяин отъехал неизвестно в какую сторону, вышел и направился к храму. Пешком, чтобы соответствовать образу обычного горожанина.
Путь пролегал мимо переполненного торжка, Мормагон шествовал, глубоко погрузившись в тяжкие мысли, и потому девчонку, врезавшуюся в него на бегу, чуть не уронил. Но удержал и потряс за тонкие упрямые плечики:
— Куда, ослепла, что ли?
И вдруг до него дошло, кто перед ним.
— Ладана⁈
Девчонка повела на него заплаканными глазищами, признала и с воем кинулась на шею.
— Свет-боярин, сестриц потеряла! Нигде их нет, весь торжок обыскала, как провалились! А Весечка без меня бы точно не ушла, вот за Мирку не ручаюсь, но…
— Да погоди ты, — он оторвал ее руки от себя, снова потряс за плечи, но нежно. — По порядку давай. Вы пришли на торжок, и…?
Ладка скосилась на какого-то немолодого зеваку, уже с интересом наблюдавшего за ней и ее собеседником, и оттащила Мормагона в сторонку.
А потом из нее выплеснулась вся нехитрая история.
В комнате, куда Велислав Милютич провел обеих сестер, все блистало изысканнейшей роскошью: ковры на стенах цвели изумрудными травами и бегущими от охотников ланями, такие же ковры на полу радовали взоры морскими ракушками и завитками синих волн. Нога в них поистине тонула. В открытом каменном очаге у окна пылали сосновые дрова, на полке сверху стояли литые серебряные и позолоченные безделушки, за каждую из них можно было выкупить половину того осеннего торжка, а то и весь сразу. Мебель резали, должно быть, заморские мастера, потому что ничего похожего баженянка не видела даже у Златана. Не простые привычные сундуки да лавки, столики да стульцы, а чудо-игрушки, на которые и присесть-то страшно, так ажурны и легки.
И запах — стойкий аромат шиповника и кедра держался тут, будто въевшись в прочные каменные стены навеки. Вроде бы и хорошо, но… Совсем легкой нотой под этими благоуханиями звучал иной душок. Неприятный.
