Вышата прекратил кричать, потому что боль в ноге превзошла все мыслимые пределы и сознание помутилось. Дрянь жгла через порты, нога и вся левая часть тела постепенно отнимались. Наверное, вот так же умирал тогда от удара его отец. Это ему наказание за все, что вынуждена была вытерпеть семья после его выходки в корчме… Меча он все-таки из руки не выпустил, выучка, вколоченная в него сызмала, помогла. Однако ударить им боярич никак не мог, только бился в путах и скрежетал зубами.
Гуляй уже занес секиру, а Весняна, стоя над Вышатой, обеими руками взялась за свой венец, который сиял семью рубинами, словно открытыми глазами.
— Праматерь Утица, весь Светлый круг, к вам взываю, как сестра ваша и дочь, — выдохнула она моляще, — взгляните со мной на нечестие Милютича, обрушьте силу вашу на гнездилище его смрадное, развейте по семи ветрам мощь его и сотворите с ним то же, что он желает сотворить с миром яви и неповинными душами!
С хеканьем скоморох ударил по языку змиеву — и на этот раз попал, куда следовало. Из разрубленного отростка хлынула та же зеленоватая жидкость, то ли кровь, то ли яд, а из хижины раздался рык, от которого под ногами баженят вздрогнула земля.
Вышата открыл мутные от боли глаза и что-то прошептал. Весняна поняла, что сейчас начнется, и велела Гуляю:
— Поднимай его и тащи к второй скале, она вам спины прикроет! Отбивайся за двоих, пока Златанович в себя не придет!
— А как же ты? — рык уже вибрировал в воздухе, перекрывая их голоса, но Гуляй пробился. — Ты одна не выстоишь!
— Иди! — и баженянка опустила одну руку и дотронулась кончиками пальцев до ноги Вышаты. Сила вытекла из нее ручейком и влилась в тело соратника, восстанавливая раненые плоть и кость. — Быстрее! Он уже здесь!
Пока двое тащились к безопасной скале, Весняна сосредоточилась на враге, выползающем из хижины.
Происходило это так, будто кто-то растягивал дверной проем, сделанный из дерева, чудовищными рывками. Оттуда появилась лапа с когтями величиной с дубовый ствол, потом плечо, далее вылезла первая башка с горящими желтыми глазами, и длинная чешуйчатая шея, и наконец на поляну вырвался весь двуглавый змий, слуга Темновида, Велислав Милютич.
Он встал на четыре лапы, вытянул обе шеи так, что головы смотрели в разные стороны, и взревел. С веток ближайших деревьев взлетели перепуганные вороны, каркая невнятицу; заплутавший матерый волк поджал хвост и утек куда глаза глядят, лишь бы подальше от гибели во плоти.
— Весняна Осьминишна, — заговорила левая башка, поворачиваясь к баженянке и ухмыляясь во всю полную острых длинных зубов пасть, — тебя ли вижу снова у себя в гостях? Разве ты не убежала с сестричкой-дурой, вопя от страха и клянясь никогда более ко мне не приближаться? А нынче-то сама пришла, да не одна — с тремя слабаками, щенками полоумного Зареслава! Зря, зря, все здесь ляжете, и костей не останется, ибо служанки мои Злоба, Беда и Рана голодны, да и я не прочь перекусить после того, как Темновид новое тело мне даровал щедро!
— Я тебя насквозь вижу, Милютич, — холодно молвила Весняна, и камни на венце сверкнули остро и ослепительно. — И ты это знаешь. Я сестру Темновида с помощью Светлых богов выгнала, так тебя ли буду бояться, тем паче, что ты все родное мне уничтожить тщишься? Выходи на бой смертный, со мной и суженым моим Беломиром Сольским, а твоими служанками пусть займутся Вышата Златанович и Гуляй. Так ведь справедливо получится, а?
— Справедливо-о-о? И ты смеешь мне говорить о… — теперь правая безъязыкая башка зарычала, и смрадный запах обдал Весняну так, что она вынуждена была отвернуться на мгновение и задержать дыхание. Левая, слишком языкатая, продолжила: — Справедливости? Так знай, девка — ее не существует! Ее никогда не было в нашем проклятом мире, и потому я приговорил его к истреблению, как и Темновид, бог мой и владыка! И чтобы ты также убедилась в этом, взгляни вон туда — твой суженый сейчас в лапах моей дорогой Беды, а его соколик в лапах Злобы, и стоит мне слово молвить — оба погибнут!
Крик застрял в горле Весняны, когда она разглядела группу на краю поляны, у поваленного ясеня. Князь действительно лежал на земле, придавленный когтями одного змееподобного чудища, а Рарох бился в живой клетке из стиснутых лап второго.
— Так что решать, кому жить или умереть, буду отныне лишь я, — захохотал Милютич-змий. — И первым умрет дерзкий Рарох, который давно поклялся мне отомстить. Я его подружку как-то пришиб во время ритуала древнего, ух, как он верещал и клял меня из неяви! Гы-гы-гы!
Злоба сжала лапы, и сокол отчаянно вскрикнул, перья его гасли, искорки, всегда окружающие голову, тоже. Князь закричал в унисон с духом, понимая, что сейчас лишится не только друга и защитника, но и последней возможности видеть этот мир.
— Когда сердце Рароха перестанет биться, сердце твоего суженого замрет, и тебе никогда не избыть вины за это, Весняна Осьминишна, — хохотал змий победно, обдавая баженянку тем же омерзительным смрадом. — Седой станешь, сгорбленной, а помнить об этом будешь… Да-а, я тебя, пожалуй, пощажу, чтобы мучилась до могилы.
