Я опустил малыша в кроватку, обернулся к Анабель. Она прикрыла глаза, свернувшись на самом краю кровати. Такая маленькая и хрупкая. Я не сдержался и поправил ее одеяло, а затем направился к выходу из квартиры.
В гостиной не горел свет, везде царила темнота, прерываемая лишь огнями ночного города, что виднелся из окна. Я не хотел задерживаться. Каждая секунда в этой квартире делала еще больнее, вонзала нож еще глубже. И когда взгляд зацепился за мольберт в углу и картину на нем, сердце дрогнуло, пропустило удар и зашлось в ускоренном темпе. Там, на небольшом холсте, виднелся рисунок: темное небо, усыпанное звездами, неспокойное море и одинокий силуэт в черном пальто.
Я стиснул челюсти и сжал ладони в кулаки. Нужно быстрее убраться отсюда, потому что если проведу в этой квартире хоть еще несколько секунд, то точно останусь.
Уже в коридоре до меня донеслись тихие шаги босых ног. Я не успел обернуться, как тонкие руки Аны обвили мой торс. Она всем телом прижалась к моей спине, и, черт возьми, в этот момент я был готов заплакать, но я неподвижно стоял, прислушиваясь к ее тихому дыханию.
Она уткнулась носом мне в лопатку и обнимала так крепко, что казалось, ничто не сможет отцепить ее от меня.
Я не хотел уходить.
– Пожалуйста, останься. – А она не хотела отпускать. Я даже подумал, что эти слова мне послышались, но тут пальцы Анабель сжались в замок на моем животе. Я тяжело сглотнул, ненавидя себя за то, что собирался сказать.
– Не могу. – Хорошо, что я не видел ее глаз. Наверное, уходить проще, когда не видишь немую мольбу во взгляде. И когда не видят твою.
– Почему?
– Потому что должен уйти, потому что мне безумно больно, – еле выговорил я, борясь с желанием накрыть ее ладони своими.
– Что мне сделать, чтобы ты остался?
– Ты ничего не сможешь сделать, – прошептал я, прикрыв глаза от того, как сильно хотел выполнить ее просьбу, но я все же ушел, оставляя ее одну посреди гостиной.
Это выглядело как самая большая ошибка в моей жизни. Это ощущалось как самая большая ошибка в моей жизни. Но я все равно вышел на улицу и закурил, будто это могло уменьшить дыру в груди.
Я затянулся, поднял взгляд на ее окно. Воображение упорно рисовало картинки того, как она до сих пор стоит посреди гостиной. Наверняка беззвучно плакала.
К черту!
Сигарета полетела на землю.
Почему я каждый раз смотрела, как он уходит? Почему он никогда не оставался? Почему я никогда не шла следом?
По щекам стекали горячие слезы. Я не могла больше держать их в себе. Что-то снова сломалось внутри, как и каждый раз, когда что-то случалось.
Я такая слабая! Такая плаксивая! Такая… ужасная!
Я почти поклялась никогда не смотреть на себя в зеркало. Почему я не могла жить по-другому? Почему не могла быть другой?
Кажется, сейчас я даже не определила бы причину, по которой плакала. Просто делала это, стоя посреди комнаты и даже не находя в себе сил плюхнуться на диван.
Я не знала, как жить эту жизнь. Я не знала, кто я и чего хочу. Ничего не знала.
Дверь в коридоре хлопнула. Я вздрогнула. Появление Хорхе на пороге что-то сломало и воскресило.
Я замерла, разглядывая парня на пороге гостиной, с немного безумным, но решительным взглядом. Именно в такие моменты Хорхе казался жутким и мрачным, но вместо того, чтобы испугаться, я улыбнулась. С меня будто сняли бетонную плиту. Я шагнула вперед, пытаясь проверить – реальный ли он. Необходимость коснуться его была такой сильной, что жгла ребра.
Хорхе тоже сделал несколько шагов навстречу. И нежно, почти осторожно, убрал волосы с моего лица, обхватил щеки ладонями.
– Мое сердце не камень, Ана, и уже давно. И твое тоже не такое, я знаю это, потому что вижу, как ты относишься к сыну, потому что помню, как ты смотрела на меня. – Он произносил это все так серьезно, что не оставалось сомнений в том, что это не ложь, а абсолютная правда. Те слезы, что успели высохнуть с его приходом, сейчас вновь побежали по лицу, а Хорхе только и успевал их вытирать, вглядываясь в мои глаза. И так хотелось прикрыться, спрятаться и убежать, но я цеплялась за него, потому что больше не хотела отпускать.
– Прости, – тихо выдохнула я, когда молчание затянулось. Мои глаза опустились на пуговицы на его рубашке. – Я слабая и глупая, я была права, когда говорила Луизе, что не умею любить, не умею доверять, но я смотрю на Генри, на тебя и чувствую огромную нежность, которая захлестывает с такой силой, что у меня кружится голова от эмоций.
Хорхе наклонился, покрывая мое лицо поцелуями, словно пытался стереть слезы губами. Они прилетали везде: на щеки, лоб, нос, подбородок, а я просто стояла, опустив ладони на его грудь, и пыталась совладать с бешеным сердцебиением. Что, если это все просто сон?
Он поцеловал меня. Я едва не перестала дышать – так много оживилось эмоций. Хорхе будто вдохнул в меня жизнь, разогнал темноту и заполнил пустоту.
Если это сон, то я не хотела просыпаться.
Вечно бы ощущала его тепло. Вечно бы касалась пуговиц на рубашке, нерешительно их теребя. И вечно бы целовала его, словно это последнее, что могла сделать в жизни.
