Полный боли крик многократно усилился эхом, отраженным от равнодушных каменных стен. Когти ведьмы впивались все глубже, уродовали, раздирая плоть до костей.
Лицо Светлины менялось. Скулы стали выше и острее, глаза больше и зеленее, а губы налились сочным цветом. Только все это обманом было, мороком, после которого останется лишь обезображенное лицо, испещренное страшными шрамами и незаживающими ранами.
Светлина знала об этом и кричала не только от боли. Ее разрывал страх и отчаяние, а еще ненависть. Лютая, всепоглощающая, черная. Она ненавидела Мейлин, из-за которой все это случилось. Ненавидела никчемных подруг, оставивших ее на растерзание старшей ведьме. Ненавидела саму ведьму, после чьей темной магии уже не будет пути обратно.
Всех ненавидела.
Когда все было закончено, Барнетта оттолкнула ее от себя и приказала оставшимся двум помощницам:
— Отвести ее в комнату Мейлин, переодеть в одежду Мейлин. И глаз не спускать. Любая ошибка – и окажетесь на ее месте. Поняли?
— Да-да, — девушки испуганно закивали.
— А ты, — ведьма снова обратилась к Светлине, — будешь молчать. Если встретишь жреца — взгляда на него не поднимешь! А если он спросит что-то, скажешь, что готова ехать на чужбину. Не разочаруй меня, иначе будет еще больнее.
Рона и Милли подхватили измученную подругу и поволокли ее наверх. Каждое их прикосновение причиняло жуткую боль. Лишь с виду она была целой и невредимой, а внутри все корчилось в агонии. Ведьмин морок не вылечил ни сломанный нос, не разбитые в мясо губы, ни ребра. Он просто прикрыл их красивым образом, а на деле – уродовал с каждой секундой все сильнее.
Бывшие подруги молча притащили ее в покои Мей, силой переодели и бросили на разоренную их же руками кровать.
Она лежала, не в силах подняться. Мычала, не в силах кричать. Задыхалась, чувствуя, как раны от когтей ведьмы все сильнее прорастали вглубь плоти, как от ее собственного лица, красоты и жизни ничего не остается.
А в главном зале замка Родери по-прежнему пировали и веселились гости, празднуя свадьбу дракона и его Истинной.
Первый раз ему поплохело еще за столом, когда гости соревновались в красноречии, поздравляя молодых. Кругом хмельные раскрасневшиеся лица, довольные до визга голоса, музыка, а он ничего не слышал. Оглох и ослеп от боли, которая опалила огненным ураганом. Даже вдохнуть не мог, только ухватился за край стола, так что старое дерево надсадно заскрипело под его напором. Однако никто не заметил, как он побледнел. Даже невеста не увидела ничего странного, хотя сидела бок о бок рядом с ним.
Потом боль схлынула, оставив после себя дикую слабость, дрожь и холодную испарину на горячем любу. Шейн с трудом перевел дух, украдкой провел ладонью по взмокшим волосам и прохладно улыбнулся очередному поздравителю. Что это был за приступ – он так и не понял, но понадеялся, что такого больше не повториться.
Однако боль вернулась снова, когда они с Ханной уже подходили к покоям, в которых наконец должна была состояться их первая ночь.
Перед глазами потемнело и за ребрами, там, где уже который день неспокойно билось сердце, разгорелось дикое пламя. Будто кто-то вогнал раскаленный штырь прямо в плоть и безжалостно провернул, наслаждаясь чужими мучениями.
Дракона повело. В этот раз он покачнулся и едва успел привалиться к стене, иначе бы упал.
— Шейн! — испуганно охнула Ханна, — что с тобой?!
Она подскочила к нему и, чуть не плача, принялась обнимать, гладить, взволнованно заглядывая в светлые глаза.
— Шейн! Любимый! Ты пугаешь меня!
Он молчал. Стоял, опустив голову и прижимая руку к ребрам слева. К тому самому месту, которое корчилось в агонии, сокращаясь с каждым ударом неведомой хвори.
— Шейн!
— Все хорошо, — наконец, ему удалось разогнуться. Хриплое дыхание с трудом вырывалось из могучей груди, во взоре все еще плясали отголоски боли, — все хорошо.
Она обхватила ладонями его осунувшееся лицо и всматривалась, не скрывая тревоги:
— С тобой все в порядке?
Такая красивая, такая нежная, такая желанная…
— Не обращай внимания, — улыбнулся Шейн, перехватывая ее хрупкое запястье и прижимаясь к нему губами, — ваше вино слишком крепкое… А может, я просто охмелел от того, что ты рядом.
Она смущенно покраснела и потупила взор:
— Мой муж считает меня красивой?
— Твой муж считает тебя самой прекрасной, — не задумываясь, ответил он.
Только когда легко подхватил Истинную на руки, чтобы перенести через порог супружеских покоев, перед глазами на миг полыхнул образ другой девушки. Той, что разочаровала своим коварным обманом и вызывала в душе холодную ярость.
И будто шепот раздался:
— Не прощу. Никогда.
Он напрягся, но Ханна, как ни в чем не бывало, продолжала улыбаться и смотреть на него сияющим взором. Никакого шепота она не слышала.
Шейн скрипнул зубами и отмахнулся от навязчивого образа. Видать, вино и правда оказалось хмельным.
Ни в чьем прощении он не нуждался. А никчемное прошлое, пусть останется в прошлом. Там ему самое место.
Толкнув дверь, он перенес сияющую невесту через порог. Эта ночь принадлежала только им, и он не позволит ее омрачить ни образам, ни воспоминаниям.