В центре камеры, прикованная к жесткому стулу, сидела Барнетта. На ее ногах звенела тяжелая, местами покрытая ржавчиной цепь, руки были стянуты позади спины.
В зловещем свете факелов, лениво чадящих на стенах, ведьма выглядела ужасно. Из носа и рта текла кровь, заливая не только низ лица, но и некогда праздничное, а теперь разодранное в лохмотья платье. Местами кровь подсохла и превратилась в бурую корку. Глаза покраснели и слезились, жилы на шее вздулись, а по вискам вились темные, как змеи, вены.
Тюремщики бывают разные, палачи тоже. Ведьмам всегда доставался менталист.
Он стоял в углу, небрежно привалившись плечом к стене и даже пальцем не притрагивался, но причинял столько боли, что ей был пропитан каждый сантиметр кожи.
Кроме тюремщика в камере присутствовал дознаватель. Он сидел за узким столом и неспешно записывал что-то в пухлую тетрадь, а при нашем появлении поднялся на ноги:
— Приветствую.
Мы обменялись рукопожатиями. После чего Арон начал расспрашивать о том, как продвигался допрос, а я не мог оторвать взгляда от ведьмы. Грязная, измученная, оборванная… Она не вызывала ничего кроме омерзения и недоумения.
Почему я раньше ничего не замечал? Не чувствовал?
— Пока молчит. Но мы ее дожмем.
В ответ на эти слова у ведьмы вырвались клокочущие, булькающие звуки. Он смеялась. Смотрела на меня и давилась полубезумным хохотом, демонстрируя окровавленные зубы.
Хотелось схватить ее и одним движением свернуть шею. Где-то внутри меня зарождалось глухое рычание.
— Шейн, — голос Арона звучал строго, — не смей!
Я еле сдержался. Только желание узнать правду удержало меня от рокового шага.
— Я ничего вам не скажу, — прохрипела Барнетта.
— Посмотрим, — дознаватель едва заметно кивнул и в тот же миг глаза менталиста полыхнули ярким пламенем.
Ведьму выгнуло дугой. Если бы стул не был прикручен к полу, она бы завалилась назад, а так сидела, хрипела, судорожно загребая ногами по полу. Под стулом расползалась желтая некрасивая лужа.
Еще один ментальный удар и тело ведьмы обмякло. Тогда дознаватель подошел к бочке, зачерпнул из нее ведро холодной, прелой воды и плеснул ей в лицо. Барнетта закашлялась, захрипела и пришла в себя.
— Я ничего не скажу, — она сплюнула под ноги Шейну, — можете сколько угодно пытать…
— Можем и будем, — заверил ее дознаватель, — и в твоих же интересах сказать правду.
— Вы ничего от меня не узнаете.
— Не будь так уверена ведьма. Этот уровень слышал много громких слов, а еще больше криков полных агонии. Не скажешь ты – скажет твоя дочь. Она не настолько отважная, как ты. Ее сломать будет проще.
— Прокляну, — взвыла Барнетта и ее взгляд наполнился зеленым маревом, — всех прокляну… Каждого…
От усилий на чумазом лбу ведьмы выступила капли пота, но сколько бы она ни пыжилась, сколько бы ни старалась – ничего не выходило.
— В этом месте твоя магия не действует. Не трать силы зря. Они тебе еще потребуются. Итак, вернемся к нашему вопросу. Чью метку ты украла?
— Катись к дьяволу.
Дознаватель досадливо цыкнул:
— Неправильный ответ.
И снова менталист принялся за свою страшную работу. Она никогда ему не надоедала, ведь можно было экспериментировать до бесконечности. Внушить жертве, что она горит или тонет, что упала со скалы на острые камни или что ее тело обгладывают дикие звери. Выгнуть так, что треснут кости, или заставить сердце пропускать удары. Жалости он не знал, сомнений тем более. Он служил только императору, каждое слово которого было для него законом. Абсолютная преданность, кристальная безжалостность.
Барнетта еще не понимала этого. Возможно даже тешила себя надеждой, что сможет вырваться из темницы. Глупая. Отсюда еще никто по своей воле не выходил.
Так прошли еще сутки. Несколько раз я спускался в подземелье, в надежде получить хоть какие-то ответы, но все было в пустую. Ведьма держалась. Менталисту ничего не стоило сломать ее, но он дозировал свои силы, потому что нам нужны были ответы, а не раскуроченная безвольная кукла.
В то же время на первом уровне допрашивали Ханну. Без менталистов, потому что его сила была губительна для людей, полностью лишенных дара. Двое дознавателей давили, пытаясь вынудить ее открыть правду. Она рыдала, билась в истерике, но молчала. И вовсе не потому, что была такой смелой и стойкой. Нет. На ней стояла печать ведьмы, запрещающая говорить на эту тему. И если бы мы ее попытались взломать, то моя «любимая» жена просто бы тронулась умом. Не то чтобы я дорожил ее разумом, но мне хотелось, чтобы, когда придет время расплачиваться за содеянное она была в здравом уме, и в полной мере прочувствовала все последствия. А безумие – это слишком просто.
Так или иначе все упиралось в Барнетту. Она держалась, хотя все чаще теряла сознание и до хрипов срывала голос от воплей. Ее взгляд мутнел, и в нем все меньше оставалось человеческого и все больше занимала место черная ненависть. Она радовалась.
Несмотря на дикую боль она радовалась! Каждый раз, как я заходил ее гадкое, растерявшее весь лоск лицо, искажалось уродливой улыбкой.
И это пугало.
На следующий день из Дальнего Предела во дворец прибыла Верховная Ведьма.