Эшер мгновенно встает позади бабушки. Вдвоем мы постепенно ее поднимаем. Веки под лиловыми тенями слегка трепещут, словно бабушка пытается открыть глаза. Я шепчу ей, что этого делать не нужно, что мы все такие же уроды, как и всегда. Моя рука и рука Эшера встречаются на спине бабушки, но никто из нас не отдергивает пальцы.
По глоточку заставляю ее выпить целый стакан. Атланта пытается протестовать, считая, что не стоит ее заставлять и что капелька сока – это уже более чем достаточно.
– Она должна получить эквивалент пятнадцати граммов глюкозы, – поясняю я. Наверное, мои слова звучат слишком резко, безапелляционно. – Ни грамма меньше, ни грамма больше. Если через пятнадцать минут ее показатель не поднимется хотя бы до семидесяти, придется выпить еще один.
Атланта хмурится.
– Но…
– Бабуль, – прерывает ее Эшер с необычной суровостью в голосе: так он с бабушкой обычно не разговаривает, – Лювия знает, что делает. Я понимаю, ты беспокоишься, но так ты ей вряд ли поможешь.
Наши взгляды на мгновение встречаются, затем он прочищает горло и вновь опускает глаза на мою бабушку. Я не решаюсь хоть что-то ему сказать, да и в голову мне ничего не приходит, но чувствую, как узелки, завязавшиеся в моем животе во время нашей поездки в «Сильвервуд», вздрагивают и затягиваются чуть крепче.
Пара новых нитей присоединяется и переплетается с остальными.
Второй стакан сока бабушке не понадобился. Двадцать минут спустя она уже с комфортом расположилась в кресле «Литтл-Хазард» и теперь без конца причитает. Что она просто плохо позавтракала. Что забыла взять с собой шляпу и ей напекло голову. И что незачем беспокоиться и совершенно недопустимо, чтобы такая чепуха испортила нам весь день.
Я слушаю ее с широченной улыбкой, шучу о том, как бы здорово она шлепнулась в воду, не поймай я ее вовремя. Атланта уверяет подругу, что я была готова ввести ей апельсиновый сок в вену, если бы возникла такая необходимость. И мы все втроем смеемся. А в это время внутри меня растет глубокий колодец: заглянешь в него – и закружится голова. И холодный, такой холодный, что тепла этого августовского дня мне вдруг не хватает и по телу, от макушки до пяток, пробегает дрожь.
– На минуточку выйду, – бормочу я, стараясь произнести фразу как можно мягче, чтобы на меня не обратили особого внимания.
Срабатывает. Бросаю взгляд на бабушку, на ее натянутую улыбку: я знаю, о чем она думает. В первый раз симптом ее болезни проявляется на глазах подруги – вечно все контролирующей невротички, и теперь ей во что бы то ни стало нужно разрядить обстановку. А мне, как теневой приспешнице, приходится ей подражать.
Потихоньку ускользаю. Как только вылезаю из кемпера, грудь сдавливает невидимыми тисками, будто кто-то заключил меня в смертельные объятия. И даже хуже, ведь, будь они реальными, я как минимум могла бы хоть как-то сопротивляться: отбиваться, цепляться и царапаться. Но это всего лишь мое ощущение, оно – во мне. И это ужасно тяжело: я не могу выдрать его из груди, не могу освободиться.
Я знаю, как это работает, не в первый раз на меня это накатывает, и я не могу допустить, чтобы хоть кто-то увидел меня в таком состоянии. Иначе я не выдержу и заору, стану вопить как сумасшедшая.
Быстро обхожу «Литтл-Хазард», выруливаю на центральную аллею кемпинга и чуть не врезаюсь в Эшера. Резко торможу, сандалии скользят по пыльной земле, растерянно моргаю. Я вообще-то знала, что он вышел, как только усадил бабушку в кресло, но тогда не обратила особого внимания.
Он молчит. Смотрит мне в лицо, а у меня, черт возьми, и правда нет сейчас сил выносить это. Мне плохо и под взглядом этой пары синих глаз, и в кемпере, и вообще здесь, в чужом для меня месте. Как бы мне хотелось увидеть сейчас за деревьями лестницу нашего дома: там, по левую руку, – моя комната. Я бы со всех ног кинулась туда, зарылась лицом в подушку и кричала бы до хрипоты, зная, что никто меня не услышит.
Но только этого не будет. Я рассмотрела все имеющиеся возможности до отъезда, составила проклятущий список, в котором все они перечислены, после чего сказала себе, что смогу это все контролировать.
Ну и вот, стоило у бабушки упасть сахару в крови, а я уже чувствую себя так хреново, что, сколько ни хватай ртом воздух, лучше не становится.
Господи, мне нужно слинять отсюда как можно скорее, пока я не рухнула под ноги Эшера.
Делаю шаг влево, думая его обойти, но он говорит:
– Ходил расплачиваться. – И протягивает мне листок бумаги, который я не заметила. Не различаю никаких оттенков в его голосе, как и всегда. Его суровый выговор Атланте до сих пор звучит в моих ушах: мое изумление его туда впечатало.
Вот дерьмо, ведь это значит, что мы скоро отправляемся. И мне придется упаковаться в «Литтл-Хазард» на несколько часов, даже почти на весь день.
«Я смогу», – думаю я.
Мне нужна минута, всего одна минута – для меня самой.
– Окей, – выдавливаю я, молясь, чтобы он не заметил, что мне не хватает воздуха.