Дон Колючка и мой мяч все так же образуют границу. Этой ночью – ровно посередине, на этот раз Лювия не уступила мне ни одного лишнего сантиметра. Если бы я не был с ней знаком кучу лет и не знал, что она – ходячая катастрофа, то мог бы поверить, что она предварительно измерила ширину кровати, чтобы установить границу в точности по центру. С возражениями я, естественно, выступать не стал, даже и не пикнул. Уже поиспытывал судьбу, и хватит.
Разглядываю ее лицо, пользуясь тем, что она лежит на боку, развернувшись ко мне. Рука – на груди, пальцы согнуты, сжали простыню в кулак. Смотрю не отрываясь и задаюсь вопросами, вспоминаю, сопоставляю одни факты с другими…
Сегодня она меня напугала. Тот ее взгляд… Казалось, что с ней что-то случилось, произошел какой-то гребаный нервный срыв. Я видел, что она бежит от нашего кемпера, что ей нужно побыть одной, но я совершенно не хотел давать ей такую возможность. И сразу принял решение, что уж лучше ее разозлить, рискуя получить кулаком в живот (чего я, собственно, и добился), чем просто отпустить. Если бы она ушла вот так, одна, то у меня не было бы разумного предлога пойти за ней.
Еще раз: не то место я занимаю в ее жизни. И уже давно.
К счастью, ее по-прежнему запросто можно вывести из себя. Губы мои в темноте сами собой расползаются в улыбке. И у нее все такой же первоклассный правый хук. Дуайт офигел бы, увидев, как она меня разом нокаутировала.
Понятия не имею, какого хрена с ней происходит. Переволновалась, наверное, из-за обморока бабушки; мне, кстати, тоже нелегко было видеть Джойс такой – беспомощной и потерянной. Вполне логично, что после того, как Лювия взяла ситуацию под контроль, а действовала она при этом как заправский фельдшер в полевых условиях, у нее начался отходняк.
И все же – что-то не дает мне покоя. И я снова и снова вызываю в памяти последний вечер перед нашим отъездом, когда я шпионил за ней через окно, заглядывая в ее комнату. Как она тогда сжалась в комок, чтобы закричать (беззвучно), как несколько раз глубоко вздохнула и выдохнула и только после этого смогла улыбнуться. Той треклятой улыбкой… А я точно знал, что улыбка та – фальшивая, ведь своими глазами видел, что происходило до этого, но при любых других обстоятельствах я бы тоже принял ее за чистую монету.
Ту же улыбку на ее лице я увидел сегодня, когда пришла в себя Джойс.
Не знаю, как долго я наблюдаю за тем, как Лювия спит. Она несколько раз меняет позу, и при каждом ее движении что-то во мне екает: открой она в этот миг глаза, пришлось бы как-то выкручиваться. Опершись на локоть, я смотрю на нее и изучаю по частям, как человеческую головоломку, перебираю все факты и детали, что не складывались для меня в общую картину с той минуты, как я вернулся домой из универа.
Вот она отпускает простыню, которую сжимала, и протягивает руку ко мне. Пальцы секунду спокойно лежат на одеяле… и вдруг – начинают шевелиться. Указательный, большой и средний то вытягиваются, то поджимаются, и мне становится интересно, что же ей снится. Она играет на фортепьяно? На флейте?
Приглядываюсь внимательнее. Внезапно меня осеняет.
Теперь я знаю, что именно так меня мучает. Это ощущение, будто передо мной все тот же человек, что и всегда, и в то же время – другой.
С того момента, как мы с ней снова встретились, я ни разу не видел, чтобы Лювия рисовала.
Не видел ни набросков, ни этих странных движений руками, словно она хочет сделать мысленный снимок предмета или пейзажа. Теперь ее пальцы все время чистые, без пятен краски, и нигде – ни на шее, ни на подбородке – нет разноцветных штрихов. И она больше не таскает везде с собой матерчатую сумку с разными причиндалами для рисования, как другие носят бумажник или ключи от дома.
Стоило мне об этом подумать, как в памяти всплывает сцена: мы сидим за столиком во «Фрости», ее бабушка протягивает ей набор фломастеров, а Лювия чуть ли не шарахается от них. Казалось, еще немного – и она выскочит из кафе через окно и усядется на другом конце парковки. А когда она сказала, что единственное ее пожелание – посетить Гранд-каньон, то не она поставила пометку на карте. За нее это сделала Джойс.
Но не придумываю ли я то, чего нет? Неужели человек может так измениться только из-за того, что перестал рисовать? И насколько хорошо нужно знать этого человека, чтобы заметить такую перемену? Иллюзий у меня нет: я уверен, что знаю Лювию как свои пять пальцев. Даже если вывести за скобки чертову уйму времени, которое мы провели в детстве вместе (всячески отравляя друг другу существование), я всегда за ней наблюдал. Как бы жутко это ни звучало. Сперва – с очарованностью застенчивого мальчишки, который ходил за ней по пятам и смотрел в рот. Позже – с лихорадочным возбуждением подростка, непрестанно мечтавшего о том, как бы залезть ей под платье.
А что теперь?
Ну, в универ я уезжал в святой уверенности, что большое расстояние между нами станет для меня бесплатным курсом психотерапии: как говорится, с глаз долой – из сердца вон. В общем-то, это сработало… более или менее.