Моя рука на колене начинает подрагивать, в глазах закипают слезы. Этот разговор настолько плох на всех уровнях, что я даже не знаю, с чего и начать.
– Наверное, просто со мной поговорить, – еле слышно говорю я, прилагая титанические усилия, чтобы голос не дрогнул. Узнай Джастин, что я едва не плачу, он бы просто закатил глаза. – Рассказать обо всем, как обычно делают близкие люди. Конечно, я по тебе скучала и хотела тебя увидеть, но это не означает, что я бы не порадовалась за твою стажировку. Ты вот говоришь, что я принимаю решения в одностороннем порядке, и, возможно, это правда, но я по крайней мере не высказываю тебе после этого претензий, как ты мне сейчас.
– Я не высказываю тебе претензий, я просто говорю, что воспринял всерьез то, о чем мы с тобой договаривались, а ты – нет.
– Ладно, пусть так, давай тогда вернемся к этой теме, потому что здесь есть одна деталь, которую ты все время ловко обходишь стороной: моя бабушка. – Как только я произнесла это слово, накипевшие слезы внезапно преображаются в ярость и злость, заставляя меня вскочить на ноги… словно то, что последует дальше, нельзя обсуждать сидя, потому что это – слишком важное, слишком значительное. – Люди строят планы, но потом случается что-то, что эти планы разрушает. Такова жизнь, Джастин. У меня есть бабушка, она очень больна и настолько безумна, что скрывает от меня свое состояние, чтобы я за нее не беспокоилась. И вот в один прекрасный день она говорит, что ей очень хочется поехать со мной этим летом путешествовать. И что же я, по-твоему, должна была делать? – я намеренно возвращаю ему тот же вопрос.
– Вот черт! – восклицает он, а потом роняет еще несколько слов, от которых я холодею.
Взгляд мой застывает на сорняках возле церковной стены. Влага скапливается в уголках глаз.
Делаю глубокий вздох, застываю.
– Что ты сказал?
Он явно не улавливает тон моего голоса, и я уверена, что, даже если бы мы стояли лицом к лицу, он все равно не ощутил бы той пелены недоверия, которая только что меня накрыла.
– Я сказал: оставайся и дальше в своем мире фантазий, – снова выплевывает он, и на этот раз слышать его слова еще больнее, ведь у него было время что-то исправить. Если бы я сама выдала вдруг нечто подобное, я бы моментально поняла, что облажалась, и тут же раскаялась бы. – Посмотрим, на сколько тебя хватит.
Хлопаю глазами раз, другой, и вот из глаз моих уже катятся слезы.
Думаю, я плачу не совсем из-за того, что он сказал.
Думаю, я плачу, потому что знала, что тем все и кончится, но гнала эти мысли, гнала их от себя, всё гнала, гнала и гнала…
И, как и любое другое неотвратимое событие в жизни, оно все же случилось, не застав меня врасплох, но от этого мне не менее больно.
Думаю, что так даже больнее: я очень долго закрывала глаза, но безуспешно. И это режет меня по живому, острым ножом вонзается в мои внутренности, потому что я сама это допустила, позволила ситуации дойти до этой точки. Ведь я видела красные флажки, видела их повсюду, но упорно старалась не замечать.
Потому что, как он и сказал, мне отчаянно хотелось, чтобы все стало как прежде. Мы с ним, мои рисунки, мои цели… Бабушка.
Но этого не будет.
Зажимаю рукой рот, отключаюсь, сажусь на корточки, сраженная этой реальностью. И отдаюсь на волю апокалиптических размеров буре эмоций на то время, на которое могу себе позволить. Время достаточное, чтобы быть втянутой в самый центр водоворота эмоционального дерьма, но не слишком долгое, иначе меня кто-нибудь непременно хватится и пойдет искать.
Проходит несколько минут, и, немного придя в себя, я отключаю телефон. Вытираю слезы и хожу из стороны в сторону, позволяя прохладному воздуху Линкольн-Бара освежить мою кожу и стереть с лица все следы произошедшего. Двигаясь, я чувствую, как от куртки исходит характерный запах сандала, и вдыхаю его глубже, втягиваю в себя. По идее, он не должен был мне помочь, но – помогает.
Вздохнув еще раз, я разворачиваюсь, собираясь вернуться.
Мое бедное, истерзанное сердечко чуть не подскакивает к горлу, когда я замечаю какую-то темную фигуру в нескольких метрах впереди, прямо напротив церкви.
– Эй, мистер! – кричу я.
Похоже на то, что фигура тоже не ожидала ни увидеть меня здесь, ни услышать чей-то крик посреди безлюдной пустыни: от неожиданности она тоже вздрагивает.
– Мисс, – бормочет он, глядя мне в лицо. – Что вы здесь делаете, совсем одна?
Мне требуется несколько секунд, чтобы оправиться от испуга и узнать его. Водитель катафалка. Видела его в течение дня в самых разных местах этого города, он тоже помогал. Лицо у него чрезвычайно серьезное, а строгий черный костюм вряд ли способствует располагающему впечатлению, так что никогда не нужно судить людей по внешнему виду.
– Долгая история. Вы уже ужинали?