Он почти не изменился, только морщин стало больше. Всё те же седые волосы, торчащие в разные стороны, небольшая залысина, глаза настолько светлого оттенка, что кажутся почти белыми. Мешки под глазами, обвисшие щёки, старые дрожащие руки.
Кто он?! Зачем мы пришли сюда?! Арронтар, зачем?!
Лес молчал.
– Здравствуй, отец, – сказала Лирин тихо, и я пошатнулась. – Впустишь нас?
Старик переводил взгляд с неё на Нарро, словно не верил, что ему не кажется. А потом ответил слабым голосом:
– Да… конечно… заходите…
Они шагнули за порог и пошли по узкой дорожке, выложенной маленькими камушками, к старому, но крепкому дому. Я шла однажды по этой дорожке… грязная и избитая маленькая Рональда…
Из дома выглянула женщина. Она сразу застыла как вкопанная, кажется, даже дыхание задержала. Только дрожали пальцы на руках, которые она прижимала к груди.
Я помнила эти руки. Помнила, как они обмывала мои раны, помнила, как ласковы были её ладони, когда она мазала меня заживляющей мазью. Помнила, как легко она гладила меня по голове… и плакала. Плакала, словно ей тоже было больно, как и мне. Или даже больнее.
– Здравствуй, мама, – сказала Лирин и замолчала, остановившись в паре шагов от женщины. Я видела, как Нарро чуть сжал пальцы сестры, и она ответила на это движение лёгким кивком и улыбкой.
– Проходите, – прошептала женщина, отходя в сторону и пропуская их вперёд. И меня тоже. Пусть они меня не видели, всё же я была с ними.
Лирин и Нарро прошли в комнату, и только тогда старший советник отпустила руку брата.
Взгляд дартхари скользил по комнате. По стенам, столу с четырьмя стульями, светлым занавескам, дивану с оставленной на нём цветастой шалью, камину…
Я заметила, как вспыхнули глаза Нарро, когда он посмотрел на камин. И я тоже посмотрела туда. Сначала я ничего не заметила: свечи, деревянные фигурки, ваза для цветов… А это что такое?
Рисунок. Это был рисунок в простой рамке из светлого дерева. И я знала как минимум двоих изображённых… а о том, кем были остальные, я догадывалась.
Мужчина и женщина на рисунке стояли, обнимая троих детей. Светловолосая девочка с левого края улыбалась во весь рот, мальчик справа положил руку на плечо тому, кто стоял в центре, и тоже улыбался.
Дэйн оказался прорисован лучше всех. Он смеялся, а его голубые глаза сверкали, и я могла пересчитать каждую веснушку на его носу.
Я понимала, почему Нарро застыл, не отрывая напряжённого взгляда от этого рисунка. Слишком хорошо понимала. У Дэйна на нём не было никакого горба и… и того, что было изображено там, никогда не случалось. Они никогда не стояли вот так – в обнимку – весёлые и счастливые.
Я сжала кулаки. Мне хотелось уйти.
– Это наши дети, дартхари, – сказала женщина твёрдо и, словно испугавшись своих слов, добавила: – Простите…
Он вздохнул, отвёл глаза от портрета и спросил:
– Почему ты извиняешься… Мара?
Значит, вот как зовут его мать. Мара. «Женщина» на древнем наречии.
– Мне показалось, что вам может… не понравиться.
– Тебе показалось. А кто это рисовал?
Глаза Мары наполнились слезами, и она сморгнула их.
– Это я рисовала… дартхари.
Несколько секунд он молчал, просто смотрел на неё. И, наверное, молчал бы и дальше, если бы Лирин не спросила:
– Мама, папа… может быть, чаю?
– Да-да, конечно, – засуетился старик. – Сейчас всё будет, сейчас… Вы сядьте, сядьте… Вот, на стульчик…
– Нет, – отрезал Нарро, и присутствующие – кроме Лирин, конечно, – испуганно подпрыгнули. – Это вы садитесь. Не хватает ещё, чтобы я сидел, как чурбан, пока меня обслуживают старики. Скажите, где тут что, и я всё сделаю.
– Да как же…
– Да что же…
Они загалдели, но Нарро один раз легко рыкнул – и старики подчинились. Мара села, а её муж стал показывать, где вода и травы для чая, приговаривая:
– Вот, ирли… Здесь, ирли… Да, ирли…
«Ирли» – сынок. И у Нарро каждый раз слегка вздрагивали плечи, когда он слышал это обращение. Но он не перебивал и не перечил – просто заварил чай, а потом разлил его по чашкам и сел на один из стульев.
Если бы в тот миг можно было провалиться сквозь землю, я бы с удовольствием это сделала. Но мне было суждено досмотреть этот сон до конца.
– Давно вы здесь живёте? – спросил Нарро, делая глоток из кружки. И я неожиданно поняла, что глаза у него больше не жёлтые, а голубые. Настоящие.
– Давно, дартхари, – ответила Мара. – Годков… сорок. Да, Родэн?
Родэн. Какая ирония, ведь это значит «отец».
– Может, и побольше, я уж и не помню, – пробормотал старик. – Тут хорошо, ирли, тихо. Лири нам помогает, да нам и нужно немного…
Нарро задумчиво кивнул.
– Ты раньше любила вышивать, – произнёс он, поглядев на Мару. Она резко побледнела и вжала голову в плечи. – А сейчас?
– И сейчас люблю, дартхари, – пробормотала тихо и поставила чашку на стол, звякнув ложкой. – Хотите, покажу?
– Хочу, – ответил Нарро и улыбнулся, отчего старики оторопели, а Лирин опустила глаза вниз и уставилась в стол. Однако я успела заметить, что и она тоже улыбается.
