– Помер? – спрашивает женщина, что склонилась над ним. Белое пятно ее лица размыто, только сплетенные в косу волосы видны отчетливо и светятся ярче солнца.
Он снова мычит от боли и все-таки хочет разглядеть лицо…
– Нет еще. Живучий, – скрипит в ответ старуха, чья фигура тоже размыта. Тем, что он до сих пор не помер, она недовольна. И выносит вердикт: – К утру все едино дух испустит.
«Ну и пусть. Ну и слава богу», – смиряется он тогда.
И сознание уж гаснет, и боль притупляется, уходит, даря долгожданный покой… Все перечеркивает острый травяной запах, что врывается через ноздри и снова выталкивает в океан, полный боли.
На лоб ложится теплая женская рука – и отчего-то боль чуточку отступает. Даже кажется на миг, что есть силы распахнуть глаза и увидеть ту женщину… до чего же хочется ее увидеть.
Голос шепчет над самым его лбом – не молитву шепчет, заклятие. Слов не разобрать, но страх, что вместо крови разливается по венам, сомнений не оставляет – женщина взывает не к Богу.
Вдруг где-то хлопает дверь, и тишину взрывает голос старухи:
– Ты что творишь, окаянная!
Шепот прерывается – недолгая борьба. Но молодая грубо отталкивает старуху:
– Оставь, Акулина, я уж решила все, – молвит спокойно и осмысленно.
А после идет к изголовью и отворят окно, впуская вместе со свежим воздухом все звуки деревенской улицы.
– Ежели ты примешь его, то приходи… – шепчет она в окно.
Снова ложится теплая ладонь на лоб, вновь возвращается страшный шепот.
– Дура ты, дура! – шипит из угла старуха. – Почто нежить плодишь?!
Молодая не отвечает. Или он просто не слышит ответа, потому как сознание снова начинает гаснуть.
Последнее, что доносится – это хлопот птичьих крыльев рядом с головою. И он летит во тьму…
* * *
– …Вы простите, Дмитрий Михайлович, мне правда надо идти, – горячо шептала Лара где-то на границе сна и яви. – Я должна, господин Харди ждет внизу. Вы не ругайте его, он хороший. Он мне поможет. А вы поправляйтесь. Поправляйтесь скорее и отыщите меня.
И там же, на границе сна и яви, он почувствовал на своем лице ее губы, показавшиеся ему воспаленно-горячими. Только она поцеловала его не в лоб, как целуют больных или покойников. Отчего-то влажный след Лариных губ остался на щеке.
А потом Рахманов открыл глаза. Он не понимал, сколько времени прошло – миг, сутки? Лары не было, но щека все еще горела ее поцелуем.
Лары не было – она ушла с Харди. Ушла навстречу своей гибели, а он валялся без сознания и совсем ничем ей не помог…
Лары не было, и Рахманов даже не чувствовал ее присутствия – ни в комнате наверху, нигде.
Превозмогая мигрень, он сел на постели. Его постели в номере «Ласточки». Вокруг стояла густая мгла, и он с полминуты вглядывался в черный квадрат неба за окном, покуда глаза не начали привыкать к темноте – и только тогда осознал, что не один в комнате…
Лара?
Нет, она ушла с Харди.
Женщина, что слилась с темнотою, казалась смутно знакомой. От нее исходила волна тревоги и – больше ничего. Рахманов знал лишь, что она уже давно стоит здесь, опершись спиною о стенку и не рискуя приблизиться. Высокая, статная, с белокурыми косами, уложенными на голове короной. Лицо ее скрывала тень.
Больше ничего узнать Рахманов не успел. Поняв, что он очнулся, она захотела уйти – сказала веско напоследок:
– Оденьтесь. Жду вас в буфете. И поторопитесь, прошу.
Медлить Рахманов не стал. Ноющая от боли голова не помешала одеться за две минуты и выйти в ночной коридор гостиницы. Слабый свет лился только из-под одной двери – ее-то Рахманов и толкнул без лишних раздумий.
Это и был буфет. Свечей здесь оказалось больше, чем у него, и Рахманов в этот раз без труда узнал белокурую статную женщину в темно-синей юбке и белой блузе. Руки ее заметно подрагивали, когда она разливала ароматный травяной чай в две чашки.
Хозяйка пансионата. Она же приемная мать Лары.
«Приемная ли?» – в который уж раз задумался он, вглядываясь в тонкие женственные черты ее лица. Но ответа не знал.
Женщина эта любила Лару именно так, как любила бы мать. Вот только примешивалось к той любви что-то иное, лишнее и дикое. Пугающее даже Рахманова. Что-то тяжелое было у нее на сердце: Рахманов чувствовал это на расстоянии, а заглянуть себе в глаза Юлия Николаевна пока что не позволила.
– Не спится, Дмитрий Михайлович? – Голос ее оказался хриплым, грубоватым. Совсем не похожим на голос Лары и, в то же время, необычайно знакомым. – Не стойте столбом, сядьте, в ногах правды нет. Чаю со мной попейте.
Рахманов спорить не стал, сел за маленький круглый столик напротив хозяйки. Пригубил чай под ее тяжелым взглядом. И уж потом, чувствуя, как мутнеет сознание, понял, что чай в чашке был непростым. Лицо хозяйки пансионата начало расплываться, все чувства как будто притупились, а дар… Рахманов смотрел в ее льдисто-голубые колючие глаза и совсем ничего не видел. Пытался, было проморгаться, чтобы согнать наваждение, но она его остановила:
– Ну-ну, будет. Скоро пройдет все, не пужайтесь, Дмитрий Михайлович. Это чтоб вы лишним себе голову не забивали, а выслушали меня со спокойствием да сделали, что требуется.
