Тот вечер, та глубокая ночь… Комната перестала существовать. Не было Версаля, не было Венеции, не было завтра. Был только я. Только она. И неутолимая, яростная потребность чувствовать. Принадлежать. Быть здесь и сейчас, пока время, этот палач, не вырвало нас друг у друга. Это не было продолжением первой нежной ночи. Это был шторм. Пожар. Вихрь, сметающий все на пути. Каждое прикосновение — крик против несправедливости. Каждый поцелуй — попытка остановить время. Каждое сближение — отчаянная надежда сплавиться воедино так прочно, чтобы никакая королевская воля не смогла нас разорвать. Мы говорили телами на языке, понятном только нам двоим: язык обжигающей тоски, безумной нежности и той хрупкой надежды, что эта связь, эта близость переживет разлуку. Мыслей о будущем не было. Только наваждение настоящего. Только этот огненный круг, где мы теряли счет времени, не знали усталости, отдаваясь друг другу без остатка. Каждое мгновение я ловил, как утопающий соломинку, боясь, что это — последнее.
Утро. Рассвет застал нас в молчаливых объятиях, измученных, опустошенных до дна, но… странно спокойных в самой сердцевине. Было ощущение, что мы выжгли всю боль, оставив только эту тихую, жгучую уверенность:
Потом — порог. Последний поцелуй. Горький, как полынь. Я держал ее лицо в ладонях, впитывая каждую черточку, каждый отблеск солнца в ее глазах, запах ее кожи, смешанный с моей. Чтобы пронести это с собой. Через все.
«Елена…» — голос снова подвел. Я собрал всю волю. «Не выходи. Не смотри. Пожалуйста.» Мне было невыносимо думать, что она увидит меня уезжающим. Что этот образ будет терзать ее.
Она кивнула, губы дрожали, но она сжала их. В ее глазах читалось:
Только тогда я разжал руки. Только тогда повернулся и пошел вниз. Каждый шаг отдавался болью в сердце. В кармане камзола лежал платок. Ее платок. Пропитанный ее слезами и духами. Я сжал его так, что ногти впились в ладонь. Боль была ничто по сравнению с той, что разрывала грудь. Запах жасмина смешался с металлическим привкусом крови.
Внизу ждали лошади. Версаль. А потом — Венеция. Без нее. Мир померк, став черно-белым и бесконечно пустым. В седле я оглянулся на шато в последний раз. На наш балкон. Там никого не было. Она сдержала слово. И от этого стало еще больнее, и… чуточку легче.
Копыта моей лошади гулко отбивали дробь по мостовой, увозя из Шато де Виллар, увозя ее, все дальше в пыльную дымку рассвета. Я не обернулся. Чувствовал ее взгляд на спине, даже если она и не стояла на балконе, как обещала. Жгучая пустота разверзлась в груди, где еще минуту назад билось одно сердце на двоих. Каждый толчок седла отдавался ноющей болью в ребрах — мое собственное тело протестовало против этого безумия, против отъезда от самого света моей жизни.
Я машинально сжал в кармане платок. Проклятый лоскут шелка, пропитанный ее слезами и тонким, убийственным ароматом жасмина. Вдыхал его, пытаясь уловить хоть тень ее присутствия, но запах лишь обострял память. Яркую, болезненную. Я все еще чувствовал под пальцами шелковистость ее кожи, упругую податливость тела, так доверчиво прижимавшегося ко мне ночью. Помнил солоноватый вкус ее губ в последнем поцелуе — поцелуе прощания, смешанном со слезами отчаяния. Эти воспоминания были и бальзамом, и раскаленным железом, прижигающим душу. Сколько времени без нее? Без ее света, без ее дыхания рядом? Мысль сковывала ледяными цепями. Как дышать в безвоздушном пространстве.
Версаль встретил меня холодным блеском и удушливым смрадом власти. Мраморные галереи, сверкающие, как ледяные пещеры, казались насмешкой над моей внутренней пустотой. Меня провели в королевские апартаменты без промедления, словно ждали. И Он восседал там. Король. Как жирный, довольный паук в центре своей ядовитой паутины. Победная усмешка, казалось, застыла у него в уголках губ, а самодовольство сочилось из каждого едва заметного жеста. Я склонился в почтительном поклоне, стиснув зубы до хруста. Каждая мышца, каждая жила в моем теле вопила, требуя броситься на этого человека, разорвавшего мою жизнь на части. Но я стоял. Стоял и молчал, глотая ком бессильной, кипящей ярости.
