Цена дерзости. Плата настигла на рассвете.Леонард де Виллар обрел Елену — и мгновенно потерял. Королевский указ, холодный как сталь, вырывает его из объятий Елены на рассвете. "Чрезвычайный посол в Венеции" — лишь ширма для изгнания и смертельного задания. Брошенный в зыбучие пески венецианских интриг, где каждый канал таит кинжал, а каждое слово — ловушку, Лео борется за выживание. Его оружие — циничный ум из будущего. Его цель — вернуться к ней. Но король жаждет его провала. Сможет ли вечный победитель в любовных битвах выиграть войну за право на счастье? Или Венеция станет его последней дуэлью?18+
Бумага. Просто бумага, пахнущая сургучом и пылью. Но она жгла мне ладонь, как раскаленное железо.
Воздух в холле шато был удушлив. Смешались запахи: въевшийся в камни конский пот, приторная сладость вчерашних праздничных лилий и… пыль. Пыль забвения, которой пытались засыпать наше счастье. И тогда — этот звук. Приглушенный, сдавленный, как будто кто-то душит птицу. Елена. Рыдание, прорвавшееся сквозь зубы где-то наверху. Каждый ее вздох вбивал гвоздь мне прямо в грудь.
Не помню, как ноги понесли меня обратно по лестнице. Каждый шаг отдавался гулкой пустотой внутри. Наш балкон. Наша первая совместная ночь под этими звездами… Солнце, которое еще вчера ласкало ее кожу золотом, сейчас било безжалостно, выставляя напоказ наше горе. Она стояла спиной, хрупкая, как тростинка. Плечи мелко, отчаянно дрожали. Каждая дрожь отзывалась во мне физической болью.
«Елена…» — имя сорвалось с губ хрипло, едва ли не стоном.
Она обернулась. И мир рухнул окончательно. Лицо, мое солнце, залитое слезами. Глаза, огромные, полные такой бездонной тоски и беззащитности, что у меня перехватило дыхание. Сердце сжалось в ледяной ком. Я готов был рухнуть на колени, сломать что-нибудь, закричать. Но в глубине этих мокрых глаз… горела искра. Та самая, что спасла нас в версальском кошмаре. Не бросилась ко мне, не зарыдала в истерике. Держалась. Сжимала перила балкона так, что костяшки пальцев побелели. Борется. Моя львица. От этой мысли — гордость и еще большая боль.
«Венеция…» — ее шепот был едва слышен, но прорезал тишину острее крика. Она смотрела не на меня, а на тот проклятый пергамент в моей руке. — «Так далеко… И… Лео? Опасно?»
«Тетушка… права была. Король не простит.» — голос звучал чужим, надтреснутым. — «Это его месть. Точечная. Вырвать меня отсюда. Заставить… оставить тебя…» Ком в горле перекрыл слова.
Не выдержал. Бросился к ней, охваченный слепой волной отчаяния. Сильные руки? Они тряслись, когда я обхватил ее, прижал к себе со всей силой, на какую был способен. Хотел вобрать в себя, спрятать за ребра, растворить в своей крови, чтобы ни одна угроза не могла до нее добраться. Чувствовал, как ее тело судорожно вздрагивает в тихих рыданиях. Слезы пропитывали камзол, жгли кожу сквозь ткань. Каждая слеза — нож.
«Прости…» — шептал я в ее волосы, целуя мокрые виски, веки, лоб. Губы сами искали ее кожу, как источник жизни. — «Прости, любовь моя… жизнь моя… Я только… только обрел тебя… Только одну ночь!.. И должен…» Голос снова предательски дрогнул, сломался. Горечь, острая и едкая, подкатила к горлу.
Она прижалась ко мне сильнее, всем телом, ища защиты, которую я не мог дать надолго. «Не проси прощения,» — выдохнула она, и ее дыхание было горячим сквозь ткань. — «Ты не виноват. Помнишь? Это… игра. Мы играем в нее вместе.» Она запрокинула голову, заставила встретиться взглядами. В ее глазах, сквозь страх, который зеркалил мой собственный, горела та самая безумная решимость. «Ты вернешься. Должен вернуться. Я буду ждать. Здесь. В нашем доме.»
Но слова и слезы… они были каплей в море нашей боли. Горечь разлуки, страх перед пропастью неизвестности, ужас, что ее отнимут снова — все это клокотало внутри, требуя выхода. Любовь, только что расцветшая и уже обреченная на заморозки, кричала. Мы заперлись в наших покоях. Отгородились от жестокого мира. Но тишина была невыносима. Нам нужно было пламя.
