— Да, — тихо ответила девушка. — Я уверена, что так и будет.
Молодой человек дотронулся до кошелька на поясе и сказал:
— У меня письмо к банкиру. Надеюсь, его будет достаточно, чтобы не принимать каких-либо решений до твоего приезда.
С того самого момента, как Василий заявил о своем решении отправиться в путь, одна мысль никак не давала покоя Деворе. И сейчас она решилась задать мучивший ее вопрос:
— А не будет ли для тебя это очень опасным — вернуться одному в Антиохию?
— Я освобожден согласно всем законам, и соответствующий документ у меня с собой. Я ничего не опасаюсь и даже собираюсь навестить мать. Конечно же, скорее всего, Линий не пустит меня, но я все равно попытаюсь.
— Будь осторожен! Помни о том, что Линий очень могущественный человек!
— Я буду очень осторожен. Обещаю тебе. Я не совершу ничего такого, что бы впоследствии могло бы помешать мне закончить чашу.
— Василий!
Нет, она не произнесла слов, которые готовы уже были сорваться с ее губ. Но про себя она страстно сказала: «Я не могу так больше! Скажи мне, скажи, что ты попытаешься забыть эту чужестранку! Скажи, что ты попытаешься полюбить меня!» Но вместо этого она тихо спросила:
— Ты хорошо отдохнул?
— Я поспал три часа и сейчас чувствую себя свежим и готовым к долгому пути.
Василий закинул узел за спину и руки молодых людей случайно коснулись друг друга.
— Прощай! — сказал юноша.
— Прощай! Пусть Иегова обратит на тебя свой взор и предохранит в пути.
Василий и Шимхам двигались быстрым шагом в течение всей ночи. Великолепие зари и свежесть раннего утра они встретили на ходу. Остановились они лишь тогда, когда солнце уже высоко стояло в небе, разбрасывая вокруг себя знойные лучи. Чтобы создать хоть какую-нибудь тень, они растянули на колышках плащи и легли под ними прямо на песок. В это время Балдад и Эзер обдирали листья с кустарников и сосредоточенно жевали их. Иногда животные начинали хрипеть от удовольствия, когда им попадались солоноватые пучки зольника. После четырех часов сна молодые люди отправились дальше.
Но солнце все поднималось и поднималось, пока не оказалось прямо над головами путешественников. Теперь уже зной нещадно обрушился на их головы. Василий чувствовал себя просто оглушенным. Он едва держался за высокую луку этого необычного, используемого только погонщиками верблюдов седла. Казалось, он вот-вот упадет. Шимхам ехал впереди, и у Василия было такое впечатление, что он просто не чувствует этой жуткой жары. Уже раз десять, не меньше, Василий хотел попросить его сделать остановку, но гордость заставляла его молчать. Когда он предложил себя в качестве гонца, то думал, что ему будет по силам выдержать все тяготы перехода. И он никак не желал признавать себя побежденным вот так сразу, в самом начале пути. И все же, когда он уже чувствовал, что его качает в седле словно тростинку, он не выдержал и взмолился:
— Шимхам, сжалься над несчастным новичком! Разве еще не настало время отдохнуть?
Когда он заметил, что его спутник продолжает спокойно сидеть на своем верблюде и даже не оборачивается, то понял, что из его пересохшего горла вместо слов вырвался лишь слабый, нечленораздельный хрип.
Теперь Василию казалось, что время остановилось, а его самого на вечные времена поместили в раскаленную печь. Стало ясно, что рано или поздно он потеряет сознание и свалится вниз. Без сомнения, удар будет ужасен, потому что Эзер был довольно здоровым животным с удивительно длинными ногами. Вдобавок ко всему, ветер смел с хорошо протоптанной животными тропы песок и оголил острые края камней. Они опасно белели среди редкой зелени чахлой растительности. Но у юноши уже не было сил ни говорить, ни действовать. Ему оставалось лишь одно: вцепиться в седло и покорно ждать неизбежного.
Глаза Василия слипались под мерную раскачивающуюся походку Эзера. И вдруг он оказался на борту корабля. Вокруг бушевал ужасающей силы шторм. Словно щепку, он кидал корабль из стороны в сторону. Василий пробовал удержаться, но его бросало на какие-то жесткие предметы. Каждый раз, падая, он больно ударялся обо что-то. Откуда-то издалека до него доносился голос Шимхама. Он кричал ему что-то важное, что-то советовал, но Василий ничего не мог разобрать. Но даже если бы он и разобрал слова, то все равно не смог бы воспользоваться советом, потому что силы оставили его.
Корабль резко замер на месте, словно напоролся на невидимую преграду. Василий с ужасом понял, что летит за борт, прямо в бушующую пучину. И тогда он сказал себе, что вот и настал его последний час и почти обрадовался этому, потому что смерть означала конец всех мучений и пыток, истерзавших его несчастное тело.
