Он упал прямо в лужу и сразу оказался на илистом дне, больно ударившись всем телом. Ощущая спасительную прохладу, он так и остался лежать на дне, пока чувство самосохранения не взяло верх. Собрав остатки сил, скрипя зубами от боли, он с трудом встал на ноги. Каково же было его удивление, когда он увидел, что стоит, шатаясь, всего лишь по колено в воде. В первые мгновения он никак не мог сообразить, где находится: в пустыне или на корабле.
Но вынужденное купание освежило ему голову, мысли юноши просветлели. Оглянувшись по сторонам, он увидел, что стоит посреди крохотного прудика, почти лужи, среди пальм небольшого оазиса. Его верблюд, Эзер, уже упал рядом с ним на колени и с жадностью припал к воде.
Сильно жестикулируя, что-то крича, с рассерженным видом к Василию спешил Шимхам.
— Оттащи его, оттащи его, — завопил он. — Если он попьет раньше чем поест, то сдохнет!
Василий выбрался на мутной лужи, схватил повод и с огромным трудом потащил Эзера прочь от воды. Верблюд шумными криками выражал свое недовольство.
— Твой верблюд что, закусил удила? — спросил Шимхам. Он принял все меры предосторожности и, остановившись в стороне, привязал свое животное к пальме. — Я кричал тебе, кричал, чтобы ты остановился у пальм, но ты словно глухой проехал мимо и упал, когда Эзер резко остановился.
— Кажется, я потерял сознание, — со стыдом признался Василий. — Я все-таки не смог выдержать этого зноя. Думаю, нам надо остановиться здесь на некоторое время. Я чувствую себя полностью обессиленным.
Шимхам посмотрел на солнце и кивнул:
— Мы сделали слишком длинный переход. Друг мой, если ты начинаешь чувствовать себя настолько плохо, нужно тут же сообщить мне. Ведь что ни говори, а это твой первый самостоятельный поход. Поверь, есть люди более сильные, чем ты, но и они не смогли бы выдержать полуденную жару. Но вижу, ты весь разбух от глупой гордости и вовсе не собираешься уступать. А зря! Гордость — это самое плохое укрытие от бога солнца, который со своей недоступной высоты пожирает нас, — Он бросил взгляд на оазис и с удовлетворением кивнул головой. — Прекрасное место, чтобы отдохнуть. Что говорить, я, также как и ты, падаю от усталости.
Василию хватило сил лишь на то, чтобы дотащиться до ближайшего дерева и со вздохом облегчения упасть в его спасительной тени.
— Боюсь, Шимхам, у меня нет сил помочь тебе привязывать животных.
— Ничего, я справлюсь один.
— А что это Эзер понесся словно сумасшедший? — спросил Василий.
Бедняга даже не мог повернуть голову.
— Потому что он почувствовал воду. Когда верблюды чувствуют прохладу, они, опустив голову, несутся к источнику со всех ног. Нужно иметь крепкие как железо руки, чтобы удержать их. Но я сам виноват. Я должен был предупредить тебя. Но ничего, думаю, неприятных последствий не будет. А теперь спи. Когда ты проснешься, то будешь уже другим человеком.
— Какая ужасная жизнь! — сказал Василий.
Он сидел со своим спутником под стенами Халеба, на обочине дороги, ведущей в Антиохию. Было время ужина, и молодые люди разложили перед собой скудные продукты: несколько фиников, изюм, какую-то жесткую, клейкую субстанцию, которую Шимхаму приходилось разрезать ножом, и кусок прогорклого сыра.
— Ужасная, — промычал Шимхам с полным ртом. Да, он был согласен. — Но прекрасная.
— Что-то я не очень ощущаю ее прелестей. Скажи, ты занимаешься этой работой по велению души?
— Думаю — да. Еще совсем мальчишкой я убежал из дома, чтобы стать погонщиком верблюдов. И останусь теперь им навсегда. А когда придет мой час и я умру, меня зароют на краю тропы под каким-нибудь камнем, а вой голодных гиен станет мне надгробным гимном. И, знаешь, что я скажу тебе: мне не нужно иной доли.
Василий никак не мог поверить, что можно добровольно обречь себя на подобную жизнь. За время путешествия он так похудел и осунулся, что превратился буквально в соломинку.
— Солнце бьет, словно молот, — сказал он. — Весь день я чувствую, как оно лупит меня по затылку: бам! бам! бам! И оно даже не останавливается, чтобы передохнуть. Каждый раз, когда мы отправляемся в путь, оно так злобно сияет со своей высоты, что я говорю ему: «Ну что, наверное, твоя сегодня возьмет. Я не в силах больше этого вытерпеть».
— Но ты ни разу не попросил меня сократить переходы, — заметил Шимхам и ловко подцепил на кончик кинжала кусок сыра.
— Да, не попросил. Хотя сто раз готов был это сделать. И не попросить, — а взмолиться!
— Хорошо то, что хорошо кончается, — весело заявил погонщик. — Скоро наступит конец нашим страданиям. Завтра в это же время мы будем у стен Антиохии. Думаю, мы опередили караван дня на четыре, не меньше, — он повернулся к городским воротам. — Я слышал, в округе орудует целая банда арабских разбойников, Они уже нападали несколько раз на одиноких путников и тех, кто отстал от своих караванов. Стража у ворот не советует нам отправляться в путь одним. Цимисий, хозяин караван-сарая говорит то же самое.
Озадаченный, Василий нахмурил брови.
