Выйдя на улицу, Василий с грустью взглянул на залитые солнцем камни мостовой, на высокие дома, деревья и спешащих по своим делам горожан. «Как несправедлив и жесток мир! — подумал он. — Я — человек, который должен был стать самым богатым гражданином Антиохии, превратился в простого раба. Теперь у меня нет ничего, даже прав.»
В ожидании вердикта суда Персея сидела в своей комнате, занимаясь туалетом. Она завернулась в свое лучшее ослепительно белое платье, которое необыкновенно шло ей, оттеняя начинающую увядать красоту. На тщательно завитые волосы женщина надела прекрасную корону из золотых листьев — последний подарок так любившего ее мужа.
Она бросилась навстречу Василию, возвращающемуся из зала суда, и по его выражению сразу поняла, что произошло. Персея сразу сгорбилась, теперь царственное платье жалко волочилось по мраморному полу. Казалось, что за несколько минут она состарилась на десять лет. Светлые волосы мелкими кудряшками безвольно рассыпались по поникшим плечам.
— Мой бедный, бедный мальчик! — прошептала она, поднеся сжатые кулаки к лицу в жесте безысходного отчаяния. — Что теперь с тобой будет? И что… будет со мной?
— Я не смог стать хорошим главой семьи, мама, — Василий остановился и с трудом заставил себя улыбнуться. — Теперь я даже не имею права называть тебя мамой. Суд постановил, что я больше не твой сын.
— Нет, ты мой сын, мой сын!
Ее обычно статичное, усталое и скучное, хотя красивое, лицо неожиданно стало выразительным, будто несчастье оживило ее. Она приникла к молодому человеку, будто хотела защитить, закрыть его собой. Но миг прошел, и руки снова безвольно упали как плети. Она покорилась судьбе.
— Он всегда ненавидел тебя, — произнесла она тихо, словно боясь, что их разговор кто-нибудь услышит. — Я видела. Я знала. Ненависть была написана у него на лице. Он не переставал интриговать, мечтал убрать тебя со своего пути. Он совал нос во все бухгалтерские счета, подкупал слуг. А меня он ненавидел за то, что я один — единственный раз пожаловалась на него Игнатию. Василий, Василий, неужели ты ничего не можешь сделать, чтобы спасти нас обоих?
Молодой человек посмотрел на мать. Глаза ее горели от слез.
— Сейчас ничего нельзя сделать. Линий выиграл процесс. Теперь он здесь хозяин, но я не теряю надежду. У меня остался последний шанс, и я буду бороться до конца. Если так получится, то только… смерть остановит меня.
Персея запричитала сквозь рыдания:
— Ах, почему Игнатий оставил нас в таком сложном положении? Он, у которого все всегда было в идеальном порядке, он, такой щепетильный в делах. Вернись к нам, Игнатий! Вернись к своей несчастной жене и сыну, которого лишили всех прав! Вернись хотя бы для того, чтобы посоветовать, что нам теперь делать!
Спускаясь по центральной лестнице, Василий чувствовал, как десятки глаз сверлят его из-за приоткрытых дверей и темных бойниц. За спиной остались перепуганные слуги. В помещении для рабов царила гнетущая тишина. Внизу Игнатию повстречался Кастор. Надсмотрщик буквально излучал ярость.
— Он только что заявился. Орал, топал ногами, будто всегда был здесь хозяином. Раньше такого не случалось. Он вечно сюсюкал и норовил подмаслить меня. «Кастор, дружище, помоги мне, пришли мне документы, естественно, естественно, сначала их просмотрит брат…» А теперь едва увидел меня, завопил: «Ну что, Кастор, когда-то ты был всемогущим, а теперь станешь делать все, что я скажу!» А потом помолчал и добавил: «Плеть можешь выбросить. Я предпочитаю использовать палки. Кстати, Кастор, твои пятки, наверное, очень чувствительны, а?» — тут Кастор прервал свои излияния, сообразив, что может здорово схлопотать за откровенность с Василием. Он встряхнул головой и обратился к юноше дружелюбно, но тихо, чтобы его никто не подслушал: — Он велел, чтобы ты немедленно шел к нему. Ты бы пошел, а…
Когда расстроенный Василий появился в круглом зале, Линий сидел, развалясь, в кресле своего брата. В знак траура он сбрил рыжие волосы, и его отвратительно поблескивающий череп теперь походил на перезрелую тыкву. Было очень жарко, и Линий задрал почти до пояса тунику, обнажив неприлично расставленные толстые ноги. Увидев Василия, он без проволочек приступил к делу.
— Ты продан, — заявил он с торжеством в голосе. Глаза злобно сверкнули. — Пойдешь к Состию из Тарса — оружейнику.
Василий, который ожидал чего-нибудь в этом роде, не расстроился и не удавился. Напротив, ему было больше по душе вернуться на Оружейную улицу, чем оставаться в доме, где он прожил столько счастливых и беззаботных лет. В тишине было хорошо слышно, как скрипит перо в соседней клетушке. «А Квинтий не терял времени зря, — с горечью подумал Василий. — Что ж, пусть будет счастлив на службе у нового хозяина». Несмотря на огорчение, он понимал, что в происшедшем нет никакой вины молодого римлянина. Он сам, он один был виноват во всем, что случилось. Только он.
