— Да, верно говорили древние, — грустно пробормотал Лука, — плохое быстрее притягивает человеческие души, чем хорошее. Петр и Павел с трудом собирают вокруг себя маленькие группки людей на улицах, а этот человек, о котором известно, что он творит зло, владеет толпой.
Тут рядом с ними оказался Бенхаил Любопытный, который шнырял по всей площади, пробираясь между возбужденными людьми. Он тихо шепнул:
— Все здесь ужасно боится демонов, которых привел с собой Симон. Шум, который вы слышите, — дрожь тысяч плохо вымытых шкур под одеждами, кишащими блохами. Но никто не остался дома, вот как!
Через минуту на помосте появился Волшебник. Шум стих. Никто не смел даже шелохнуться. Самаритянин оглядел толпу и поднял руку.
— Я — Симон из Гитты, которого прозвали Волшебником, приветствую тебя, народ Иерусалима. — У него был великолепно поставленный голос, который доносился даже до последних рядов Гимназии, хотя было видно, что он не кричит и не напрягается. — Вы пришли сюда увидеть собственными глазами то, что я делал много раз в других землях и о чем вы, конечно, слышали. Когда я закончу, вы станете вопрошать: что это было — чудеса или магические трюки? Я оставляю за каждым право решить это для себя.
Хотя Симону было немало лет, он держался очень прямо. Его тело, высушенное, как у мертвеца, сохраняло юношескую силу и гибкость. Все в этом человеке было необычным: нос, такой приплюснутый, что ноздри невозможно было разглядеть в складках кожи (это делало его похожим на верблюда); цвет лица, такой серый, будто он днем постоянно рылся в древних манускриптах, а по ночам посещал темные гробницы; глаза, горевшие дьявольским огнем.
Симон был одет в белую тунику, расшитую переливающимися полосами. Впрочем, это-то было как раз естественным — волшебник, особенно во время представлений, должен выделяться из серой массы толпы. Необычным было и то, что он не носил высокого остроконечного колпака, как делали люди его профессии. Над плотно запахнутой и до шеи застегнутой туникой высилась, похожая на яйцо, абсолютно лысая голова.
В руках Симон держал длинную плеть, на рукоятке которой были вырезаны какие-то фигурки, а посередине помоста стоял большой стол. Симон положил плеть на стол, извлек из широченного рукава красную квадратную тряпку и закрыл ею инструмент. Тут же тряпка начала двигаться и дрожать, как живая. Резким движением руки Симон сорвал ее. Плеть исчезла, но на ее месте извивалась змея. Она подняла голову и злобно зашипела. Вновь стол покрыла красная материя. Когда Симон снял ее, плеть лежала на месте.
— Это очень простой трюк, — заявил он, кривя губы в злой усмешке. — Вы наверняка его сто раз видели. Его может исполнить любой начинающий жонглер из спаленного солнцем городка на берегу Красного моря. Я специально начал с него, чтобы вы лучше восприняли то, что последует дальше. Волшебство, которое я вам сейчас покажу, не имеет ничего общего с ловкостью пальцев, обманом зрения или иллюзией.
Он сделал небольшую паузу, окинул толпу горящим взором и продолжил:
— Слушай меня, народ Иерусалима! Мне дарован свыше талант волшебника, и я сейчас продемонстрирую его перед тобой! Я не стану смущать вас, призывая на ваши головы ангела страха или принца видений. Я покажу вам силу и власть, которой не может обладать ни один человек, рожденный женщиной. Я владею светом, который проникает сквозь мрак другого мира и освещает лучами мерцающих звезд таинственную страну снов. А сейчас мне надо позвать своего помощника. — Тут он повысил и без того громкий голос: — Иди сюда, дитя! Пришел час самых таинственных истин! Мы познаем ее, как бы глубоко она ни таилась!
Повинуясь громоподобному зову, на помост вышла девушка. Она была удивительно красива. Волосы, чернее ночи, были схвачены на затылке золотой нитью, глаза — такие же темные и глубокие — поражали своей выразительностью, а лицо — чистотой линий. Молодой художник залюбовался ею. Одета девушка была с той же изящной простотой, которая говорила об изысканности ее вкуса. Одежда была изготовлена из настоящего шелка, привезенного с далекого Востока, а не из его подобия, которое изготовляют из бамбука на греческих островах. Вышла на помост она без покрывала — что было большим нарушением законов, — но это меньше всего ее сейчас заботило. Наоборот, ей явно нравился эффект, который она произвела в публике своим появлением. Она неподвижно стояла на эстраде, скрестив на груди руки, и смотрела на океан случайных лиц, обращенных к сцене. Кое-где раздались сдавленные крики протеста, поднялось несколько кулаков, которые тут же упали — любопытство взяло верх, по крайней мере пока.
— Интересно, что он еще выкинет? — пробормотал Лука, на которого представление не произвело никакого впечатления. — У него такой вид, словно он готов на все, чтобы потрясти людей. Неужели они так доверчивы, что готовы поверить в нового мессию, а главный священник настолько опустился, что вступил в заговор с этим фигляром только для того, чтобы уничтожить нас.
