Хинсдро глянул на нее – очертания раздвоились и собрались. Птица еще немного помолодела за последнее время, когти на ее кожистых крупных лапах блестели красной медью. Она доверчиво подставила правую голову. Хинсдро превозмог онемение и, тихо вздохнув, почесал оперение под клювом.
Такая она – вся его страна. Яркая, добродушная, туповатая, но умеющая, если надо, взлететь высоко. В далеком прошлом люди спорили: почему… нет, правда, почему, когда Ардария распалась, птица осталась с солнечным царем? Вроде ведь любила его брата, спутавшегося со священником. Но не полетела за ним, этим доводом даже пытаясь вернуть отступников, да не смогла. Забавно… теперь-то Хинсдро понял. Те люди уже тогда глядели вдаль. Хотели не своим путем идти к свету, а чужим, проторенным. За цветочными, за огненными, за шелковыми, даже за людоедами. За кем угодно. А птица… птицу в дни Тьмы доверили все же Ардарии. Особому народу. Хинсдро не обольщался, вряд ли народ этот был краше и умнее других. Но все же. Мало у каких еще стран было похожее чародейство. Но…
Но не только добро нес этот выбор. Вспомнить одну только историю с Грайно, в которой его, Хинсдро, как он теперь понял, обвинила мятежная Имшин. Нет, он и прежде слышал похожие наветы, но чтобы
– Ты ведь понимаешь речь, верно? – шепнул Хинсдро, всматриваясь в Злато-Птицу. – Все понимаешь, я знаю…
Она молчала – лишь, склоняясь вбок, поглядывала выпученными глазами. Конечно, понимала, раз испокон веков носила царские приказы именно тем, кому они предназначались. Сам Хинсдро ничего с ней не передавал: откровенно говоря, птице как гонцу он не доверял. Пусть она была – по слухам – неуязвима для стрел и пуль, пусть умела быстро летать, птица лишь птица. Где ей участвовать в человечьих делах?
– Может, вспомнишь, моя хорошая, – помедлив, без особой надежды проговорил Хинсдро, – что ты сказала в лесу, семь лет назад, одноглазому человеку в красном кафтане, ведшему других таких же людей?
Птица продолжала таращиться на него, издавая тихие гортанные звуки от каждого почесывания. Поводила крыльями, елозила, удерживая равновесие на полированном подлокотнике. Мягкое масляное сияние лилось с ее перьев. Хинсдро вздохнул.
– Очевидно, нет. Где тебе…
Он сам не понимал, зачем спрашивает. Думал отчего-то о жене-покойнице, думал с нежностью, вспоминая, как нашел ее обгорелую у обгорелых же дверей. Какой она была игривой затейницей, какой модницей – даже пока носила Тсино, велела шить себе особые наряды с большим животом. Как лихо заплетала волосы царице и себе, как вовремя всегда уводила ее на прогулку, когда, например, заявлялся Грайно… Илана была Риссе не просто подругой – наперсницей. Знала все ее тайны, особенно горести, и, надо отдать ей должное, не поверяла мужу. Одним грешила: ревновала страшно, всех и ко всем. Мать к сестрам, царицу к другим боярыням, Хинсдро и Тсино – к Хельмо, совсем беднягу затравила. Сама строила глазки Грайно и прочим воеводам, а вот мужу грозила: «Не обижай меня, муженек, не обижай, люби покрепче да не гляди налево. И не думай, что я досталась тебе лишь чтоб детей рожать да тихо сидеть, пока ты жизнь живешь. Страшна женская месть…» А что ему было грозить? Никого, кроме нее, он не любил, ни прежде, ни после, и на свободу ее не покушался. Не стал бы: видел, как чахнет Рисса, боярская дочь, вечно слыша от мужа что-то вроде: «Чего не с детьми?» Хотя и понять мог: Вайго-то не знал материнской любви. Сама мысль, что Рисса, несмотря на острый ум и немалую волю, займется чем-то, кроме семьи, не нравилась ему, и все подобные попытки он пресекал, а тесть и теща, боясь потерять статус «царевой родни», всячески ему потворствовали.
Вздохнув, он поднялся и пошел прочь. Нужно было вернуться в кабинет, ответить Трем Королям, выторговав время, и написать Хельмо, чей гонец – знакомый лохматый, ясноглазый дружинник – отдыхал в гостевой светлице. Велеть, чтобы делал благородное дело, которое задумал, но все же торопился. Как бы не зарвался. Наверное, слава уже вскружила ему голову, раз он вообще такое удумал.
– Врага нашего воеводу Грайно – умертвить. Он не достоин суда и слова государева. Такова наша воля.
Хинсдро резко обернулся, его опять прошиб пот. Птица перелетела на спинку трона и спрятала правую голову под крыло.
«Суда государева… наша воля…»
Вайго, отдавая приказы, обычно пренебрегал церемониалом, по которым ему полагалось говорить о себе «мы» или в третьем лице. Нет, всегда «я», всегда «моего», слишком он себя любил и превозносил, отделяя даже от собственного величия.
Бессмысленно вертя мысль в голове, разглядывая со всех сторон и содрогаясь от колкого трепета, Хинсдро пошел прочь. Неужели он был когда-то прав?..
