Далеко стоит Громада, замок ёрми, – на самом краю утеса, осыпающегося в море. Буря ревет вокруг, дождь хлещет в окна, стены воют и стенают, разве что не содрогаясь. Янгреду мучительно холодно, хотя в зале ярко горит огонь. Сколько ему лет? Кажется, сколько и сейчас. Часть его знает: он покинул эти места много лет назад, а ёрми давно мертва, но вот же она, вот – отчего-то живая, не призрак, рыжая и сухая, властная и хмурая. Буря не нравится ее старым костям.
В этой бальной зале балов не случалось отродясь, но окна – огромные. И, стоя у одного из них, Янгред все глядит на океан, точнее, на скалы – обломки утеса, похожие на кости мертвого великана. Их там много торчит из воды, один острее другого. А на камнях мальчик в белом и почему-то без кольчуги бьется с сияющим как луна морским змеем.
– Помоги! – молит Янгред и вдруг понимает: голос-то у него детский. Ёрми молчит. Блестят на ее пальцах самоцветные перстни, которых она никогда не носила.
Перескакивая со скалы на скалу, там, в высоком шторме, мальчик раз за разом взмахивает мечом, отбивая удары когтей. Волны пытаются до него добраться, сбросить, утопить. Но мальчик сражается хорошо, наносит чудовищу рану за раной, не страшится ни рева, ни блеска чешуи. И все же он слабеет. Не увидеть этого нельзя. Все сложнее мальчику прыгать над волнами и уворачиваться от ударов, а шторм и чудовище неутомимы.
Вновь Янгред испуганно оборачивается на серебряный трон – хотя никакого трона в зале, опять же, никогда не было, один дрянной деревянный стол в окружении лавок. Ёрми сидит, глядя в никуда, высокая и сутулая. Где ее доброта? Где храбрость? Янгред все отчаяннее, ненавидя этот детский писк, кричит ей:
– Там бьется мальчик, ему нужно помочь!
Но она лишь властно поднимает руку, и мертвенным светом горят ее глаза.
– Золото не серебро, оставь ему его кровь и воду, а у нас он возьмет только камни.
Это запрет, Янгред не может почему-то его нарушить. У него взрослое тело, но детский не только голос – душа тоже.
Бьет по небу огненная ветка. Ревет чудовище, но клинок мальчика наконец вонзается ему в горло. Поверженное, оно ревет так, что трясутся стены; содрогается и падает в воду замертво. В ту же секунду силы изменяют и мальчику, замершему на краю скалы: он опускается на колени, опирается на обагренное кровью оружие, прислоняется лбом к рукояти. Буря хлещет его, забирается под мокрую просоленную рубашку, а он не двигается, даже не дрожит. Словно сам медленно каменеет.
