– Если ад – это пустой дом, то что же тогда, по их мнению, рай? – спросила я, пихнув его локтем.
– Второй дом, вывернутый наизнанку, внутри – точнее, «снаружи» первого, – ответил он. – Стоит пересечь его порог, и сразу поймешь, что весь мир с его чудесами – всего лишь тень, иная разновидность пустоты. В раю все по-другому.
Я не удержалась и фыркнула. Мне хотелось с ним поспорить.
– Возможно, в раю есть еще один вывернутый наизнанку дом, а в нем – еще один, и так далее в бесконечной рекурсии?
Он рассмеялся.
– Я едва могу представить один, – признался он. – В любом случае это просто метафора.
Я улыбнулась в темноте. Мне начинало казаться, что не бывает «простых» метафор: они следовали за мной повсюду, загораясь и исчезая, а потом загораясь снова.
– Я так по тебе скучала, – проговорила я. Меня с головой накрывали чувства. – Я могла бы провести вечность, лежа у тебя на плече и слушая, как ты рассуждаешь обо всем на свете.
Он поцеловал меня в лоб, а потом – в губы. Я ответила на поцелуй с неожиданной для самой себя настойчивостью. Я жаждала его, у меня кружилась от него голова, он наполнял меня светом. Одна рука Люсиана ерошила мне волосы, другая забралась за полу моего дублета и через рубашку дотронулась до моей талии.
Увы, в этом месте я была драконом, покрытым серебряными чешуйками. Его прикосновение заставило меня задуматься, и это было начало конца.
– Киггз! – проговорила я между его поцелуями, но его губы тут же снова нашли мои. Я ничего на свете не хотела так сильно, как забыть о своих обещаниях и утонуть в нем, но я не могла себе этого позволить. – Люсиан, – сказала я решительнее и взяла его лицо в руки.
– Святой небесный дом, – выдохнул он и, открыв бездонные карие глаза, прижался ко мне лбом. Я ощущала тепло его дыхания. – Прости. Я знаю, что нам нельзя…
– Нельзя сейчас, – сказала я, чувствуя, как колотится сердце. – Нельзя, пока мы все не обсудим и не придем к решению.
Киггз обнял меня, как будто хотел успокоить дрожь в моем теле или якорем притянуть к земле. Я зарылась лицом в его плечо. Мне хотелось плакать. Я ощущала ужасную боль, словно человек, страдающий от бессонницы, у которого все тело ломит от желания уснуть.
Незаметно для себя мы оба нашли свою долю сна в объятиях друг друга.
Когда я проснулась, я все еще прижималась щекой к его плечу. Меня разбудили голоса в зале советов и ужасная боль в затекшей шее. Сквозь решетку двери, прикрытую драпировкой, проникал зеленоватый свет. Мы ничего не видели, но прекрасно все слышали. Советники – несколько дюжин министров и знатных горожан – зашли в комнату и расселись по своим местам. Заиграли трубы, призывая всех встать, чтобы поприветствовать королеву.
Киггз пересел с пола на скамейку и оперся локтями о колени, прислушиваясь.
Глиссельда заговорила приглушенным, мягким голосом.
– Благословенная, не могла бы ты, пожалуйста, открыть это заседание молитвой?
Благословенная? Мы с Киггзом переглянулись.
– Сочту за честь, Ваше Величество, – пропел голос-контральто. Это была Джаннула. Киггз вопросительно приподнял брови, и я кивнула. Он беспокойно вздрогнул, как будто сражаясь с желанием тут же положить конец всей этой чепухе с ложной святой. Я дотронулась до предплечья Киггза, чтобы его успокоить. Он положил ладонь на мою руку.
– Внемлите, о прекрасные святые на Небесах, – начала Джаннула, имитируя тяжеловесный религиозный язык. – Взгляните на нас с милосердием. Благословите ваших гореддийских детей и достойных итьясаари, ваших преемников. Даруйте нам силы и храбрость, чтобы сразиться с чудищем, вашим нечестивым противником, и ниспошлите нам смелых союзников в этот час нужды.
Время пришло. Я кивнула Киггзу, и он открыл мне дверь. Я бесшумно выскользнула из-за драпировки и шагнула на возвышение рядом с золотым троном. Джаннула стояла перед королевой. Министры и придворные королевского совета склонили головы в молитве, так же как и дюжина итьясаари по левую сторону от прохода. Никто меня не заметил.
Я бросила взгляд на трон. Потом посмотрела еще раз и наконец уставилась во все глаза. Глиссельду было не узнать. Ее голову венчала настоящая корона, а не привычная диадема. Бледные руки сжимали державу и скипетр – королевские регалии, которые даже ее бабушка редко доставала из хранилища, считая непозволительным бахвальством. На королеве Глиссельде была жесткая золотая мантия, отороченная мехом горностая, колючий кружевной воротник и золотое шелковое платье с золотой же вышивкой. Светлые завитки ее волос словно выточили из камня, а ее лицо, которое всегда было бледным, стало еще белее из-за слоя косметики. Губы Глиссельды казались ярким гранатовым пятном.
Под всей этой роскошью было не разглядеть живую, умную девушку, которую я помнила. Я узнала ее голубые глаза, но они были холодны как лед.
Мы задавались вопросом, насколько Джаннула повлияла на королеву. Без сомнения, ответ был налицо.
Я оторвала взгляд от блестящей королевы. Джаннула в своем белом холщовом одеянии по-прежнему стояла впереди, склонив голову. Ее каштановые волосы едва доходили до шеи.
