– Это же было твое сознание, – отрешенным голосом произнесла я. – Это все твоя боль. Твои крики.
Я подняла взгляд. Она рассеянно сорвала календулу и начала выдергивать ее оранжевые лепестки.
– Пообещай, что никогда больше туда не пойдешь, – попросила она. Ее нижняя губа дрожала. – Достаточно того, что туда нужно возвращаться мне.
Я окинула взглядом ее профиль: резкую линию носа и нежный подбородок.
– Что случится с твоим телом в реальном мире, если ты останешься здесь?
Джаннула посмотрела на меня, не поворачивая головы.
– Мертвой я им не нужна. Наверное, будут кормить меня. Может быть, моя безжизненность даже их позабавит. – Она выдавила сердцевину цветка, вонзив в нее ногти.
– Так оставайся, – сказала я порывисто, но твердо. – Не возвращайся к этой боли или ходи так редко, как только возможно.
Орма бы не одобрил этот план, но дяде было не обязательно о нем знать.
– Ох, Серафина! – Джаннула схватила меня за руку и поцеловала ее. На ее ресницах сверкали слезы. – Раз мы будем жить как сестры, давай покончим с недомолвками. Ты спрашивала, кто заключил меня в тюрьму. Это были враги моего отца.
Я тихонько присвистнула.
– Но зачем?
– Они надеются, что он заплатит за меня огромный выкуп. Но он не станет. Он меня не любит. Он стыдится меня.
– Мне так жаль, – проговорила я, вспомнив собственного отца. Меня, конечно, не держали в тюрьме, но… свободной я тоже не была.
– Разве не ужасна судьба человека, лишенного отцовской любви? – проговорила она.
– Ужасна, – прошептала я. У меня разрывалось сердце от боли за нее.
Ее губы медленно расплылись в кошачьей улыбке.
Как счастливо мы зажили с тех пор!
Конечно, нам обеим пришлось приспосабливаться к тому, что Джаннула теперь жила в моем сознании. А вскоре сад стал для нее слишком тесен.
– Ты так добра ко мне, и я совсем не хочу жаловаться, – сказала она, – но мне так не хватает зрения, и чувства вкуса, и ощущений.
Я пыталась помочь ей, пропустив через себя зрительные картины, а также вкусы и запахи, как тогда – музыку, но у меня не получалось. Возможно, у меня не было достаточно сильной связи с остальными чувствами, поэтому они не могли преодолеть границ сада и передаться ей.
– Ты не могла бы не закрывать ворота в сад? – попросила она однажды вечером. – Я пыталась открыть их, но они были заперты.
– Сначала спрашивай меня о таких вещах, – сказала я, нахмурившись. Мы сидели в ее садике и ели пирожные, которые по вкусу уступали настоящим. Я понимала, почему она расстраивается.
Она округлила свои зеленые глаза.
– Я не знала, что есть места, куда мне нельзя заходить. Я подумала, раз я теперь тут живу… – Она осеклась и печально на меня посмотрела.
На следующий вечер я оставила ворота открытыми – в качестве эксперимента. Джаннула сообщила, что в сад стали просачиваться некоторые эмоции, ощущения и мысли, но все они были слишком блеклыми. А потом спросила – очень робко и вежливо:
– Можно мне выйти за пределы сада?
Я не знала, что сказать. Инстинкт подсказывал мне, что она просит меня об очень большой услуге.
– Я бы не хотела, чтобы ты за мной следила, – наконец произнесла я. – Даже сестрам нужно какое-то личное пространство.
– Я бы никогда так не поступила, – заверила она меня с такой теплотой, что я удивилась собственной глупости: как я могла в ней сомневаться? Я взяла ее за руку и сама вывела за ворота.
Она была на седьмом небе от счастья, как будто ей удалось сбежать из своей настоящей тюрьмы и увидеть мир. Ее счастье оказалось заразным – я никогда раньше не чувствовала ничего подобного. Я решила, что теперь всегда буду оставлять ворота открытыми – по крайней мере, мне казалось, что это решение приняла я.
Отныне Джаннула бродила по моему сознанию, когда ей хотелось. Она была очень осторожна и старалась мне не мешать, но иногда происходили несчастные случаи. Один раз она задела какой-то шлюз, сдерживающий мой гнев, и я несколько часов рвала и метала, пока она разбиралась, как его закрыть. Потом мы вместе посмеялись над тем, как я накричала на сводных сестер и ударила отца подносом по лысой макушке.
– Знаешь, что интересно? – сказала она мне. – На вкус гнев напоминает голубцы.
– Да ладно? – протянула я между приступами смеха. – Какая нелепость!
– Честно, – настаивала она. – А у твоего смеха привкус марципана. Но приятнее всего любовь. Она словно ежевика.
Я ела марципановый пирог с ежевикой накануне вечером; видимо, он произвел на нее большое впечатление. Джаннула всегда придумывала неожиданные ассоциации, и мне это очень нравилось. Они раскрашивали мой мир в новые тона.
