Иосефа Леви привели в дом бургомистра, а специальный гонец принес сделанные юношей ботинки. И тут, казалось, свершилось чудо. Лишь только Иосеф подошел к постели, больной открыл глаза. Сначала он продолжал тяжело, с хрипом дышать. Но как только перевел взгляд с Иосефа на прекрасную пару ботинок, дыхание стало ровным и легким. "Мои ботинки... чудесные новые ботинки..." - прошептал он и протянул к ним руки. Врачи облегченно вздохнули и заулыбались, бургомистр вместе с ними смотрел, как к юноше возвращается жизнь.
Известие об удивительном исцелении разошлось быстрее ветра. Герцог предполагал, что может произойти нечто подобное. Именно этого он ждал. Тут же он приказал солдатам отвести Иосефа Леви обратно на костер. "Вот свидетельство, что он и вправду заколдовал сына бургомистра! Теперь каждый своими глазами убедился, что этот еврей обладает властью над злыми силами. Сожжем его!"
"Спалим еврея!" - кричала толпа, беснуясь у дома бургомистра, стремясь снова заполучить свою жертву.
Несмотря на сопротивление бургомистра, солдаты потащили Иосефа Леви обратно, на рыночную площадь. На него опять накинули черный капюшон и собирались тащить его вверх, чтобы привязать к столбу, как вдруг сквозь рев толпы снова раздались крики: "Стой! Стой!" Запряженная карета пробилась сквозь толпу, курьер осадил лошадей напротив того места, где сидел герцог-архиепископ.
"У меня срочное послание для вас от его светлости эрцгерцога Франконского". Послание было скреплено печатью эрцгерцога. Герцог-архиепископ Регенсбургский сломал ее, и огромная толпа в молчании стала прислушиваться к тому, что он читал вслух: "Иосеф Леви из рода Леви-Оппенхаймеров - мой придворный башмачник. Он находится исключительно под моей юрисдикцией, и любые выдвинутые против него обвинения могут рассматриваться только при моем дворе".
Герцогу-архиепископу оставалось только подчиниться. Эрцгерцог Франконии был одним из могущественных властителей германских княжеств, ослушаться его было бы неразумно.
"Я прибыл, чтобы отвезти юношу назад, ко двору его светлости", - сказал посланник вежливо, но твердо. Неохотно, но с самым великодушным видом, какой он был способен принять, пряча злобу и ненависть, герцог-архиепископ произнес: "Мы передаем задержанного высшим властям".
И Иосефа Леви усадили в карету, где за задернутыми занавесками его ждал отец. Спустя минуту они уже мчались в Бамберг. Пораженная неожиданным поворотом событий, толпа молча расходилась, а еврейскую общину Регенсбурга на время оставили в покое.
Донья Ракель принадлежала к богатому роду Модилья, известных в Севилье торговцев шелком. К рождению каждой из своих трех внучек она заказывала у ювелира мезузу[*]. На мезузе был изображен герб дома Модилья - олень внутри буквы "мем". Как только близнецы Сара и Ребекка (дочери Якоба дель Модилья) и Гра-сиэлла (единственный ребенок Реубена дель Модилья) начали ходить, каждая стала носить драгоценную мезузу на шее, на серебряной цепочке.
Три девочки были любимицами сотен, людей, работавших на большой шелковой фабрике. Родители и бабушка окружали их любовью, одевали красивее, чем детей севильской знати, исполняли все их желания. И никто не думал, что наступит день, когда они лишатся всей этой роскоши.
Семейство Модилья ждала гибель от рук целой армии фанатичных и алчных инквизиторов Торквемады - вместе с тысячами его сородичей-евреев, богатых и уважаемых граждан Испании времен ее величайшей славы.
Севилья, родина всех Модилья и красивейший город богатой провинции Андалусии, оказалась одним из первых мест страны, где король Фердинанд и его жестокая супруга Изабелла разрешили начать преследования евреев.
Якоб и Реубен дель Модилья были в числе евреев, примкнувших к богатым и имевшим право носить оружие маранам[*], готовым сражаться с инквизицией в Севилье во главе с Диего де Сусаном. На своих кораблях они привезли оружие, помогли деньгами тщательно подготовленному восстанию, которое готово было начаться по первому сигналу. Но дочь Диего поделилась тайной со своей подругой-испанкой, и однажды ночью королевские солдаты ворвались в особняк Модилья и схватили обоих братьев.
Торквемада в это время был всего лишь священником - духовником королевы, но тем не менее именно он был тем злым гением, который вдохновлял и направлял инквизицию. Короля Фердинанда как нельзя более устраивало существование инквизиции, поскольку он наследовал богатство и владения тех, кто был признан ею виновным.
