— Почему ты хочешь упечь в кутузку моего сына? — Тут отец обличительным, чисто адвокатским жестом ткнул указательным пальцем в мою сторону.
— Это… ваш сын?! — громким трагическим шепотом спросил майор.
— А то кто же. Даже фамилия у него моя. Прочитай в своих бумагах.
— Но я не знал…
— Теперь знаешь! И меня ты знаешь! Так вот, заявляю вполне официально — мой сын не мог совершить преступление. Тем более убить Африкана… извини — Брюсова. Мой сын слеплен из другого теста.
— Но я не подозреваю его в убийстве старика!
— Тогда почему он здесь?
Тут Завенягин несколько смешался и не очень внятно ответил:
— Много непонятного… Я думал с его помощью прояснить ситуацию. По другому делу. Которое, возможно, имеет отношение к убийству Брюсова.
Это же надо — «прояснить ситуацию»! Он думал! Мент — великий мыслитель! Внедряем дедуктивный метод Шерлока Холмса в работу российской милиции! Этот лозунг так и просится, чтобы его повесили на здании СИЗО.
— Прояснил? — жестко спросил отец.
— В общем да… То есть нет! — с отчаянной решимостью признался майор. — Не знаю…
— Ну а ежели не знаешь, — жестко отчеканил отец, — то я своего парня забираю. Есть возражения?
— Возражений нет, — ответил Завенягин и обреченно вздохнул. — И все равно я рад вас видеть, Михаил Николаевич, живым и здоровым. А еще скажу, что я не последняя сволочь, хоть и мент, и никогда не забуду того, что вы для меня сделали. Долг платежом красен, а я все еще перед вами в долгу.
— Ладно тебе… Валерий. Сочтемся. Но поверь мне: если ты в чем-то подозреваешь моего сына, то идешь по неверному пути. Работай и над другими версиями. До свидания. Удачи тебе.
Они пожали друг другу руки — я бы даже сказал, сердечно, — и мы с отцом наконец покинули стены управления внутренних дел. Уже сидя в отцовском «ниссане», я спросил:
— Какую услугу ты оказал Завенягину?
— Личную! — отрезал отец. — Об этом распространяться не стоит. Если Валерий когда-нибудь сам тебе расскажет, тогда другое дело. По мнению его начальства, он очень толковый опер. И юристом был бы замечательным. Валера башковитый парень. Ему светила вполне приличная карьера в сфере гражданского законодательства, большие деньги, но он решил податься в уголовный розыск. Ты помнишь, я некоторое время преподавал на юрфаке нашего университета. Как раз тогда учился и Завенягин. Это пока все, что тебе положено знать.
— Негусто.
— Уж извини. Юридическая тайна сродни врачебной. Вообще-то зря, что ты не захотел поступать в университет. Ох зря. Был бы сейчас человеком. Но ты предпочел надеть на себя воинскую форму и пойти на войну. Наверное, для того, чтобы нам с матерью жизнь медом не казалась. А теперь вот в безработных числишься.
— Не тянул я, па, на универ. В школе учился неважно, хорошо, хоть техникум осилил.
— А все потому, что спорт у тебя был на первом месте. На кой ляд тебе нужны были самбо, джиу-джитсу? И что там еще — чем ты только не занимался. Учебу забросил, а знаменитым — или хотя бы известным — бойцом так и не стал. Потому что ленивый и нецелеустремленный.
— Кто бы меня критиковал… Па, я ведь твое произведение. Так что пеняй сам на себя.
— Пеняю… — буркнул отец и заложил такой крутой вираж, что шины задымились.
Похоже, батя начал злиться. Но в расстроенных чувствах он пребывал недолго. Спустя минуту отец спросил:
— Так что там стряслось? Почему Завенягин вцепился в тебя мертвой хваткой? Выкладывай все без утайки. Вдруг ты и впрямь сильно набедокурил, а разбираться в этом деле и защищать тебя все равно придется мне.
Я набрал побольше воздуха в грудь, словно собирался нырнуть на глубину, и начал рассказывать.
Никогда не выступал в роли распорядителя траурных мероприятий. Оказывается, это очень непростое, хлопотное и суматошное дело. Хорошо хоть, мне подсказали (в последний момент), что нужно обратиться в похоронную контору. Правда, сукины дети, представители старины Харона на этом свете, вытащили из меня столько бабок, что я мог бы прожить на них целых полгода.
С выдачей тела Африкана для погребения мне помог Завенягин. Это оказалось непростой задачей, ведь шло следствие, и покойник был вроде вещдока. После визита отца в ментовку майор стал со мной очень предупредительным и старался держаться на дружеской ноге. Интересно, в какую бяку он влип, если по истечении стольких лет все еще испытывает к бате благодарность? По моим наблюдениям, это чувство менее всего присуще человеческой натуре. А нередко бывает и с точностью до наоборот: благодетеля ненавидят, словно самого злейшего врага.
