Как прекрасно, что к старости волосы теряют цвет! Перестают виться, блестеть… И вот уже непонятно, каким ты был. Брюнет? Шатен? Кудрявый блондин? Редкие, пего-серые волосы на шишковатом черепе! Еле просвечивает пергаментная кожа на руках в гречке старости. Сколько отпадает лишних хлопот! (Смеется.) А? Когда я нашел его в Лиме в пятьдесят третьем, он был уже шатен. Почти как я! (Провел рукой по черепу.) Ах, Лима, Лима!.. Город густой тени! Многочисленных углов! Проходных дворов… Лима — город великой беззаботности! Она поглощает всякого. Даже того, кому нужно спать с револьвером под подушкой. Кому надо гнать и гнать от себя черные сатанинские сны. Ах, Лима, Лима! Там потеешь все равно от чего — от жары ли, от сладостей ли! От женщин! Или от страха! (Пауза.) Там я сделал первую пластическую операцию. Но он все равно узнал меня! Мы мирно пили местную водку и ели плоды авокадо. По старой русской манере закусывать спиртное. (Неожиданно резко.) И все равно! Тогда! В Лиме! Не он боялся меня! А я дрожал перед ним! (Тихо.) «Может быть, мы и нашли бы необходимое, если бы не искали лишнего!» (Пауза.) Да, если бы я ненавидел не его самого! Не его руки, глаза. Щель глаз! Стек в руках! Как метроном постукивающий по итальянской сандалии. (Задохнулся. Сдержал себя. Тихо.) Я возненавидел бы их всех! Как многоголовую саранчу! Не своя обида, взлелеянная под сердцем смертного, а боль предвестника! Крик пророка! (Усмехнулся недобро.) Но плясок не было! Нет! Не вышло! Хотя я как зачарованный смотрел на его стек. Я даже чувствовал, как удар перерезает мне лицо, руки, пальцы… Само дыхание! (Тихо.) Но плясок не было! Карнавал в Лиме шел без меня…
Тихо открывается дверь камеры, и в полутьме, не сделав и двух шагов, застывает на пороге фигура П а с т о р а. Ардье понимает, что тот слышал его последние слова — про карнавал в Лиме.
П а с т о р (улыбчиво). Человек перебирает лучшие дни своей жизни? Карнавал? Святость мгновений? Открытость сердца? Милые сердцу пейзажи? Лица… Когда душа открыта радости? Свету! Что может быть угоднее господу?! (Поклонился в знак приветствия.)
А р д ь е (спокойно). Не знаю — рад ли я приходу слуги господнего?
П а с т о р. Вы хотите сказать, что давно не исполняли приличествующих христианину отправлений?
А р д ь е. Больше! Я не могу сказать даже — верю ли я в самого господа бога! И в триединство его?
П а с т о р. Даже если бы вы были атеистом… мой долг навестить вас. (Пауза.) Наша душа не подвластна холодному разуму нашему. Она и мягче и неожиданнее холодной логичности рассудка.
А р д ь е. «Сердце еще плачет и не решается проститься, когда холодный рассудок давно уже приговорил и казнил»?
П а с т о р. Я знаю, что ваша Идея заставляла вас не раз поступать вопреки от природы доброму сердцу вашему. Но ведь вы искали путь миллионов ко всеобщему благу? А это уже печаль избранных!
А р д ь е. Сколько вам лет, святой отец?
П а с т о р. Почти святотатственно, но мне… тридцать три года.
А р д ь е. И вы так похожи лицом на сына господнего?
П а с т о р (скромно). Бог, не по силам моим, наградил меня сходством с единственным сыном своим.
А р д ь е (не сразу). Я питал горячую веру в детстве. До двенадцати лет. Моя старшая сестра, Рутти, заменившая мне мать, даже мечтала для меня о судьбе священника. Простой прачкой была милая моя Рутти! Сестра моя, душа моя. Подвертывала наши одеяла под матрас, чтобы мы не могли разбросаться во сне. Она никогда не целовала нас! Не читала нам сказок! Она жила ради нас. Неужели и тебя бог не оставил без той горы мук, смертных обид, что вынес я? Нет, он наверняка пожалел тебя! За неземную доброту твою! Чистый, нищий, светлый наш дом. Ах, Рутти! Рутти! Остаться бы нам навсегда! Не уходить, не переступать порога нашего старого дома!
П а с т о р (осторожно). А что случилось в двенадцать лет?
Пауза.
А р д ь е. Забылось сейчас… Есть многое, что не хочется вспоминать.
П а с т о р. Понимаю. Я пришел не для того, чтобы ворошить прошлое. Может быть, тягостное для вас?
Ардье молчит.
Я принес вам свет любви господней! Она не покидает ни великого, ни малого! Пока душа человеческая жаждет его.
А р д ь е (не сразу). Вы любите музыку? Или только церковную?
П а с т о р. Мы сегодня открыты и для современной музыки! Она приводит в наши храмы заблудшие души!
А р д ь е. Но для вас я не заблудшая душа? Вы назвали меня печальным избранником?
П а с т о р. Да! Ваше сердце сейчас — юдоль печали. Такое открывается господом только для избранных.
А р д ь е (задумчиво). «Избранный»? «Юдоль печали»? И это все?
Пастор молчит.
По-своему вы тоже избранный?
