Серебряная свадьба полностью

Зачем снова эта флейта? Я забыл! Забыл о ней! Я разучился!.. Зачем только мир зовет нас в свою пучину? Что он может предложить нам вместо света любви к невинности? Холод кафедральной господней любви? Мучения и мгновенный, пепельный жар плоти? Сатанинские прельщения власти? Одиночество — от края и до края?! Без меры и границ? Кровь на наших руках? Измены любимых и казавшихся любящими? Холод взрослеющих детей? Неизбывный, вечный страх расплаты за любую радость? За самое малое откровение? Пустоту надежды, которая вечно оборачивается блефом? Пропастью? Преступлением перед всеми? Перед собой… Перед тщетой души своей? В мире, где она тает, невинная душа наша! Маленькое горячее сердце, что любит и держит весь мир в самом изначалье нашем? В бессмертии и любви детства человечьего?

Флейта звучит все явственнее, все требовательнее и чарующе.

(Еле слышно, сквозь слезы.) Зачем ты поешь, флейта крысолова? Разве так уж надо обессердечить нас? Ведь это не крысы, это сердца наши уходят вслед за тобой! За ним из мира людского! А остаются только пустые города! Только холод камней! Бессердечие! Пустота! (Пауза.) Где благо душевное первых лет наших? Милосердие где? Простая людская жалость? Тихое великодушие? (Громче.) Синяя зелень травы, где ты? (Протягивает руку, и, словно подчиняясь ей, флейта звучит все отрешеннее, выше, надземно. Нечеловечески совершенно… После долгой паузы, очень тихо.) Неужели все началось с того, что я за марку почтмейстерши… утопил двух… (Не может говорить.) Котенок… И еще раз котенок. Так сколько же? Двое. Порядок есть порядок? Даже для двенадцатилетнего честного мальчика, который получил за работу марку. Целую марку! (Быстро.) Но эти двое еще здесь — со мной! (Опускает лицо в теплую тирольскую шляпу.) Катя, Катрин, они со мной!

Ардье не слышит, как  З а м е с т и т е л ь  п р о к у р о р а, провожая  Ж у р н а л и с т а  в камеру, делает ему последние наставления.

З а м е с т и т е л ь  п р о к у р о р а. Я повторяю еще раз — у вас есть всего пять минут. Ни секунды больше!

Ж у р н а л и с т. А гарантия, что наша беседа с преступником будет действительно наедине? Никаких подслушивающих аппаратов! Только мой магнитофон должен иметь эту беседу!

З а м е с т и т е л ь  п р о к у р о р а. Вы знаете, как это было трудно…

Ж у р н а л и с т. Но наш радиоконцерн внес достаточную сумму. Не так ли?

З а м е с т и т е л ь  п р о к у р о р а (нехотя). Достаточную.

Ж у р н а л и с т. Так что — гарантия?

З а м е с т и т е л ь  п р о к у р о р а. Не сомневайтесь! Когда идет вопрос о таких суммах, вы сами понимаете — слово чести.

Ж у р н а л и с т (усмехнулся). «Слово чести»!

Заместитель прокурора распахивает дверь в камеру. Журналист быстро входит и сразу делает с десяток моментальных снимков. За эти несколько секунд мы видим — как на мгновенном фото — поднимающееся лицо Ардье, его растерянность, невысохшие слезы, гнев, испуг, закрывающую лицо поднятую руку, откинутую назад голову. Наконец, обычное каменное спокойствие.

Ж у р н а л и с т (энергично). Вы заявили при первом интервью, что не испытываете никаких мук совести.

Молчание.

Вы по-прежнему готовы повторить это?

Ардье молчит.

(Как ни в чем не бывало.) Вы сказали, что делали только то, что считали верным. (Пауза. И с новой энергией.) Может быть, вы так стары, что не помните тридцать тысяч расстрелянных только здесь, в Ноэль-Ноэле?

Молчание.

Или вы хотите сказать, что никогда не утруждали себя подсчетом? Сколько тысяч?.. Я повторяю: сколько тысяч людей? Вы! Убили собственными руками? Да, собственными! Из револьвера! Из автомата! Пуская своими руками газ в душегубки! Разбивая черепа своими знаменитыми коваными сапогами?

Ардье молчит.

Или вы забыли ваш стек с оловянной трубкой внутри? Им вы забивали людей, не щадя сил своих! Да, вы большой труженик, Августин Ардье!

Ардье молчит.