— Методические указания требуют индивидуального подхода к каждому летчику, — сказал Бирюлин. — А вы всех под одну гребенку стрижете. На месте топчетесь, Митрохин, летаете кое-как, лишь бы ничего не случилось, а эффективности, роста мастерства от таких полетов ни на грош.
— Я…
— Во что вы превратили воздушные бои? — нетерпеливо поморщившись, перебил Бирюлин. — В простейшую схему. Каждый день одно и то же! А где творческая выдумка, инициатива? В других эскадрильях давно ведут бой парами, а у вас все одиночные бои долбят, да и то не бои, а пародия какая-то.
— Я забочусь о безопасности. В мирное время не должно быть напрасных жертв. Случись что, кто будет нести ответственность?
Бирюлин с досады даже крякнул.
— Неужели только вы, Анатолий Иванович? Я, между прочим, тоже несу ответственность. И за безаварийность, и за боеготовность полка…
До юбилея части оставалось совсем немного. Ни днем ни ночью не затихал аэродром, органно вздыхал, как большой могучий инструмент, а порой гремел на самой высокой ноте, и серебряные стрелы с громоподобным ревом уносились в чистое просторное небо и словно растворялись в его бесконечной голубизне.
Летчики, особенно молодежь, жили только полетами и возвращались на землю хмельные, черные от загара, взмокшие от пота и, возбужденно жестикулируя, обсуждали перипетии воздушного боя на одном только им понятном языке, а затем снова устремлялись ввысь на своих боевых машинах.
Бирюлину было понятно состояние Зацепы, который ни минуты не усидит спокойно, и Фричинского, с его непреклонной решимостью, что застыла в изломе широких бровей. Хорошая слетанная пара! Каждый полет только на «отлично»! Это стало их девизом. Да и в целом об эскадрилье Митрохина можно сказать сейчас только хорошее. Последний довольно резкий разговор с командиром третьей, видимо, не прошел даром. Майор Митрохин как бы встряхнулся, стал больше доверять своим летчикам. Было заметно, что митрохинцы оценили доверие командира и времени даром не теряли, наверстывали упущенное.
В полку уже несколько дней шли учения. Солдаты и офицеры днюют и ночуют в палатках на аэродроме. Встретить бы юбилей части отличной оценкой на учениях — о лучшем и мечтать не надо!
— Владимир Иванович! — окликнули Бирюлина. Тот неуклюже повернулся — высотный костюм и гермошлем стесняли движения; его догонял Будко. — Владимир Иванович, а я тебя заждался.
— Что за дело?
— Телеграмма. Сегодня к вечеру приезжает ветеран нашего полка Смирных. Встретить бы надо, а у нас, как назло, учения.
— Да-а, задача, — Бирюлин потер лоб. — Ничего, что-нибудь придумаем… Слушай, комиссар, у нас ведь незаменимых людей нет. Доложу генералу — на часок отпустит. Позвони в гостиницу, пусть приготовят отдельную комнату.
— Зачем? — возразил Будко. — Миша Смирных остановится у меня, мы с ним все же старые фронтовые друзья…
…С подножки вагона медленно спускался безногий человек, к поясу которого была пристегнута крохотная платформочка на шарикоподшипниках. Кто-то из пассажиров пытался ему помочь, но он отказался. Сверху подали ему небольшой чемоданчик, он вежливо поблагодарил, поставил чемоданчик около себя и стал кого-то искать глазами среди снующих по перрону людей. Будко первым подоспел к нему, опустился на колени, обнял:
— Мишка, здравствуй! Свиделись наконец!
— Рома, ты ли это? Столько лет!
Они обнимались и плакали, не стесняясь слез, а полковник Бирюлин стоял рядом, прямой и торжественный, как стоят, когда играют гимн, и люди вокруг застыли, притихшие.
— Ну, вставай, вставай, что ты на коленях, — сказал Михаил Александрович Смирных и ожег толпу сияющим взглядом шалых глаз: — Что уставились, не видите — фронтовики встретились! Р-расступись!..
Бирюлин подхватил чемоданчик, и они все трое двинулись к выходу. Офицеры шли по краям, а в середине, отталкиваясь руками, катил по асфальту перрона на низенькой своей платформочке человек без ног.
Уже сидя в газике, Будко наконец представил командиру полка своего боевого друга. Смирных с чувством пожал руку командиру полка.
— Рад, очень рад познакомиться с вами, мне Роман писал о вас. Мало же нас осталось из старой гвардии!
— Я тоже рад знакомству. В истории части есть ваша фотография. Такой бравый…
— Помню, помню. Это когда я первый орден получил. Было дело такое. — Лицо Михаила Александровича озарилось приятной улыбкой. — Эх, братцы, если бы вы знали, как я ждал этой минуты!
Машина неслась по широкому тракту, уверенно разрезавшему дремучую тайгу, а Смирных, радуясь встрече, говорил:
— И далеко же вы забрались, братцы! Аж на самый край матушки России! Я специально решил проехаться поездом, поглядеть, какая она, Родина! Спасибо, Рома, не забыл, вспомнил о старом друге.
Въехали под арку с надписью: «За нашу Советскую Родину!»; миновав гарнизонные дома, очутились на просторном поле аэродрома. Глазам бывшего пилота предстали белые сверкающие самолеты с резким, хищным профилем и короткими сильными крылышками, под которыми холодно поблескивали ракеты. Смирных попросил:
— М-можно остановиться?
