Внизу, куда ни кинь взгляд, снега, снега. Метель, бушевавшая два дня, воздвигла сугробы, перемела все дороги, неузнаваемо преобразила холмистую местность. Скучное, серое однообразие, не разобрать, где что находится. Глаза устали от беспрерывного мелькания холмов, сугробов, перелесков. К тому же нет-нет да и ударят снизу запоздалые зенитки, но на них и внимания перестали обращать летчики. Нигде никаких признаков советских танков. Уже о возвращении пора подумать: бензин на исходе. «Неужели не выполним задания?» При одной даже мысли об этом Лопатину становилось не по себе. В руках летчиков — судьба танкистов. От них зависит исход готовящегося удара…
Стоп! Это что за диковинные бугорки? Они напоминают сверху рассыпанные по полю бобы, но уж очень подозрительно их расположение: длинный хвост, полукругом опоясывающий часть леса.
Ведущий Кирсанов положил самолет в вираж. Догадался — танки. Но чьи? Как узнать? Жестом приказав ведомому остаться на той же высоте, он круто спикировал вниз. Падая, увидел: танкисты машут руками.
«Немцы бы подняли стрельбу», — подумал Кирсанов, но это еще не довод: от фашистов можно ожидать любой каверзы. Ясность должна быть полная. Теперь он носился, едва не касаясь крылом верхушек деревьев. Расчет оправдался: на башне одного из танков он заметил красную звезду.
«Наши!» — обрадовался Кирсанов, и его самолет взмыл вверх, приветливо покачивая крыльями: мы придем! Теперь — домой. Все шло как по расписанию. Сейчас они сядут, доложат о местонахождении танковой бригады, и транспортные самолеты с бочками солярки взмоют в небо…
И надо же попасться этой проклятой «раме»! Немецкий самолет-разведчик нагло висел над передовой, высматривая позиции советских войск. Подвижная, верткая «рама» была трудноуязвимой для истребителей. Но особенно люто ненавидели ее пехотинцы: где она повисела, жди воздушного налета. Сбить, немедля сбить коварную! «Рама» была настолько увлечена разведкой, что не сразу заметила пару «ястребков», на бешеной скорости несущихся в атаку. А когда обнаружила, решила уйти из-под удара излюбленным своим приемом — переворотом. Да, видно, просчитались вражеские летчики, забыли впопыхах, что высота-то предельно мала. И на глазах ликующих пехотинцев «рама» с ревом врубилась в землю.
«Ястребки» плотным строем разворачивались над передовыми позициями пехоты.
Беда подстерегла нежданно. В какой-нибудь сотне метров от советских позиций скрывались тщательно замаскированные фашисты. Земля вдруг изрыгнула сноп зенитного огня. Единственное, что увидел Лопатин: вместо «ястребка» Димы Кирсанова — пыль. На землю посыпались дощечки, планки, железки — все, что осталось от самолета. Понял: прямое попадание снаряда.
…Кажется, только сейчас, и прямо в кабинете генерала, бушевал бой, рвались зенитные снаряды, скрежетала «рама», и вдруг — тишина, долгая, похоронная. Кирсанов не выдержал этой тишины.
— Ну, а вы-то, товарищ генерал? — тихо напомнил он.
Лопатин ответил не сразу. Он сидел, глубоко задумавшись, и тер пальцами седые виски.
— Я? Осколок снаряда и в мой самолет угодил. На парашюте спасся. До сих пор не понимаю, как это случилось. Только что сидел в кабине, и на тебе — ни кабины, ни самолета. Дернул за кольцо парашюта — и темнота сплошная. Очнулся уже в госпитале. Руки как деревянные и голова в бинтах. Пехотинцы подобрали. Пришел в себя, думаю: надо же о танкистах доложить. Ноги в руки — удрал из госпиталя. Добрался на попутке до аэродрома, а там похороны. Кого это, думаю, хоронят. Смотрю, мой портрет в черной рамочке. Остановился я в сторонке и не знаю, что делать. Идет траурный митинг. Все честь по чести. И знаешь, так приятно стало о себе лестные слова услышать: «отважный», «храбрый», «герой». При жизни ведь мне таких слов не говорили. Разволновался я, протиснулся вперед. На меня — ноль внимания. Не узнают. Да и как узнать? В поры лица горячее масло въелось, сколько потом ни отмывал… Как узнать такую страхолюдину! Растолкал я ребят локтями, повязку с глаз повыше задрал. Братцы, говорю, а ведь я живой! А голос у меня в те годы был — ого-го! — травы никли! Что тут началось! Качать меня! Представляешь, на кладбище живого покойничка качают!
Генерал гулко захохотал.
Смеялся и Кирсанов, живо, во всех деталях, представив себе сцену на кладбище.
— А задание? — осторожно спросил он.
— Доложил я все комдиву. Улыбнулся генерал: «Вот что значит чувство воинского долга — с того света явился, чтоб доложить о выполнении задания».
Лопатин немного помолчал.
— А отца твоего мы так и не похоронили. На нейтральной земле остался…
Крупное, властное лицо генерала словно закаменело. На лбу еще виднелись черные крапинки — на всю жизнь въевшееся масло. Но из темных суровых глаз уже уходила горечь воспоминаний, они теплели, оттаивали. И уже совсем повеселели, когда он оторвался от окна и взглянул на Сергея:
— Ну, вылитый батя! Димка и есть Димка! Только вот… С дисциплиной у него не было рассогласованности. И летал, позволь тебе доложить, как бог, и выше себя не прыгал. А ты — в испытатели! Вот и допрыгался: к самолетам не допускают. Обидно?
