«Который же из них Гранин?» — подумал он и задержал взгляд на громоздком широкогрудом человеке с добродушным лицом.
— Угадали, — перехватив его взгляд, сказала девушка и окликнула Гранина: — Григорий Константинович, это к вам!
Жмакнув руку Кирсанова так, что тот чуть не вскрикнул от боли, Гранин обрадованно произнес:
— Мы вас давно ждем.
Они неторопливо шли к ЛИСу[3]. Гранин расспрашивал новенького, откуда он прибыл, на каких самолетах летал, где остановился, — все это с добром, заботливо, участливо, и у Кирсанова невольно рождалось доверие к этому человеку. Что-то необыкновенно привлекательное было в Гранине. Может быть, простота и непосредственность, может быть, открытый, доверчивый взгляд. С такими легко: не надо ломать голову над тем, как вести себя, — оставайся тоже самим собой. Кирсанов даже посмеялся в душе над своими недавними тщательными приготовлениями к этой встрече.
— А вот и наше обиталище, — широко распахнув дверь летного зала, сказал Гранин. — Входите и будьте отныне как дома.
На новенького никто не обратил внимания: каждый был занят своим делом.
Гранин поднял руку:
— Други мои, прошу минуту внимания! К нам прибыло пополнение. Летчик первого класса Кирсанов. А зовут-то тебя как? — запоздало обернулся он к Кирсанову.
— Сергей. Сергей Дмитриевич.
Летчики начали подходить, знакомиться. Кирсанову сразу запомнился Вадим Бродов — в его аккуратной, крепко сбитой фигуре угадывалась недюжинная сила. Лицо спокойное, строгое. На вид ему можно было дать лет тридцать пять. Был он светловолос, с короткой жиденькой прической. Из-под бесцветных бровей внимательно смотрели серые спокойные глаза. Кирсанов именно таким и представлял себе настоящего летчика-испытателя.
Зато Петр Ильчук, со своим мягким украинским выговором, толстенький, кругленький увалень, был полнейшей противоположностью Бродову.
Иван Ступин показался Кирсанову человеком франтоватым и знающим себе цену, не в пример остальным. Держа в левой руке кий, он назвался и сразу же отошел к бильярдному столу, не проявив к новичку ни малейшего интереса.
— Первый класс давно получил? — спросил Бродов.
— Год назад.
— Недурно. В нашем деле нужны пилоты с опытом. Здесь не строевая часть — перерывы в полетах бывают значительные.
— Да, — подтвердил Гранин, — такое случается.
Кирсанов насторожился:
— А почему?
— Производство, — развел руками Гранин. — Пока самолет построят и доведут до ума, иной раз столько намаются! Вот и получается…
— А мы в это время глаз на бильярде набиваем, — обронил Ступин.
— Ты, Иван, наговоришь. Допустим, и чертежики посматриваем, и описания почитываем. Семью привез?
— Я не женат.
— Да? — Бродов обернулся и весело крикнул: — Ваня, твоего полку прибыло!
Ступин, тщательно выцеливая шар и не поднимая головы, пробормотал!
— Пускай не беспокоится, культмассовыми мероприятиями обеспечу.
— Знаем твои мероприятия, — ухмыльнулся Ильчук.
Все засмеялись.
— Гриня, сгоняем партийку? — предложил Гранину Ильчук.
— Ты, Петро, опять проиграешь.
— Не кажи гоп…
О Кирсанове забыли. Предоставленный самому себе, он стал не спеша осматриваться. Здесь находились испытатели, люди, с которыми ему, Кирсанову, доведется вместе работать, размышлять, спорить. Кто-то из них станет другом, кто-то соперником в тех или иных вопросах, взглядах, но всех их, несомненно, будет объединять одно общее дело, ради которого они, в сущности разные по привычкам, характеру люди, собрались здесь, на летно-испытательной станции авиационного завода.
Кирсанов проследил за тем, как Ступин классическим ударом вогнал шар в лузу, и переключился на шахматы. Ход игры мало интересовал Сергея в данный момент. Он наблюдал за поведением игроков, особенно за Граниным. Большие волосатые руки Гранина («Ну и лопасти!») покойно лежали по обе стороны шахматного столика. Медью отливали жесткие волосы.
— Сливай воду! — торжествующе воскликнул Ильчук и нарочито медленно снял ладью с доски.
— Мат, — пробасил в ответ Гранин.
Ильчук дернулся и недоверчиво уставился на шахматную доску. Убедившись в справедливости заявления соперника, досадливо скривил рот и поднялся.
— Петенька, опять? — невинно, с тонкой издевкой спросил Бродов.
— Петро, смотри бодро! — хлопнул Ильчука по плечу Гранин и тут вспомнил о Кирсанове: — Пойдем к шефу. Надо же представиться.
В соседней комнате за широким письменным столом сидел худощавый человек и что-то писал. Перед ним лежали пухлые папки, папиросы, спички; пепельница, сделанная из авиационного снаряда, была полна окурков. К губе инженера прилипла потухшая папироска, и он, казалось, забыл о ней. Мельком взглянув на вошедших и не переставая писать, пожаловался Гранину:
— Совсем, Григорий Константинович, закопался в бумагах. На каждый новый самолет целые тома приходятся.
— А я вам нового летчика привел, — сказал Гранин.
— Уже слышал. — Он привстал и протянул Кирсанову руку. — Валентин Дмитриевич Крученый. С вашим личным делом ознакомился только что.
Голос у Крученого был хрипловатый, прокуренный, казалось, и сам он весь пропитан табачным дымом.
— Когда прибыли?
— Сегодня утром.
— Где остановились?
— В гостинице.
