Кирсанов рассмеялся:
— Пока я никто. С нуля начинаю.
— Не скажи. Армия, брат, многое дает. Выкроится свободное время — заходи. Хоть домой, хоть в отдел. Я сейчас инженер в серийно-конструкторском отделе. Вся моя сознательная жизнь среди чертежей протекает, — пошутил Таранец. — Так я жду. Кстати, здесь меня зовут не как в армии — старший лейтенант Таранец, а по имени — Аркадий Семенович. Если что понадобится — заскакивай. На заводе моя постоянная прописка — серийно-конструкторский отдел. Домашний адрес — Лермонтова, восемнадцать. А самолетик, скажу по совести, сила! Удачная конструкция! Сложноват, правда, но это, сам понимаешь, удел современной техники. Автоматика, электроника — без этого нельзя. Так ты забегай, не зазнавайся, — напомнил на прощание бывший техник.
Целыми днями Кирсанов просиживал в штурманском классе. Здесь было удобно. За окном в скверике шелестели листья. Под их неумолчный шепот вспоминались далекие-далекие дни. Безотцовское детство протекало в послевоенные годы. Не его одного — многих сверстников постигла такая же судьба. Он родился в первый год войны и никогда не видел своего отца. Зато по бесчисленным рассказам матери, по фотографиям Сергей так отчетливо представлял себе этого близкого и дорогого человека, что, произойди чудо и воскресни его отец, он, казалось, из тысячи узнал бы его — большого, сильного, с доброй улыбкой. Он привык без отца и все-таки тосковал по нему. Особенно часто вспоминал о нем после рассказа генерала Лопатина.
Еще в школе Сергей увлекался самолетами, поступил в аэроклуб. Полеты настолько занимали его, что он грезил ими днем и ночью и даже стал отставать в школе. Об этом узнали в аэроклубе, пригрозили: «Отчислим». Он осунулся, вытянулся, нагоняя упущенное, — и все пришло в норму. А когда перед Сергеем, как и перед другими выпускниками школы, встал вопрос, кем быть, — у него колебаний не было: военным летчиком! Но судьба уже приготовила ему первый сюрприз. На медицинской комиссии у него закружилась голова. Очевидно, перезанимался. Врачи дали неумолимое заключение: к летной работе не годен… Тогда он лишь ненадолго отступил, но мечту об авиации не оставил.
Школьные друзья незлобно подтрунивали над ним: «Рожденный ползать — летать не может». А Сергей упорно тренировал свои вестибулярный аппарат, усиленно занимался плаванием, бегом, прыгал с вышки в воду. Проверял себя на выносливость.
«Рожденный ползать сможет и летать», — твердил он себе, когда отчаяние охватывало его и скручивало волю.
А через год — снова медкомиссия. На этот раз у врачей сомнений не было: годен.
…Открылась дверь штурманского класса, на пороге стоял Гранин.
— Занимаешься?
— Да нет, задумался, Григорий Константинович.
Гранин понял его по-своему:
— Теперь уж недолго осталось ждать. Мы тут составили для тебя программу ввода в строй. На теорию нажимай. В помощь приставили Мухина, ведущего инженера по летным испытаниям, двигателиста Борисова, прибориста Ботаева и самолетчика Степанова. Много? Зато быстрей освоишься. А если что, обращайся к любому. Никто не откажет. Ты в кабине сидел?
— Нет.
— Тогда пойдем.
На стоянке было несколько машин, готовых к вылету. Гранин облюбовал ближайшую.
— Петрович, — обратился он к человеку, который закрывал двигательный лючок, — открой-ка нам фонарь.
Вжиться в кабину — это значит отрешиться от ощущения, что ты гость. Кабина — это тот же кабинет, но сокращенный до минимума, в котором тебе работать на непостижимых скоростях и высотах. Герметически закрытая в полете, она имеет свой микроклимат, в ней поддерживаются определенные температура и давление, которые необходимы для нормальной жизнедеятельности летчика. Специальные автоматы делают все возможное, чтобы обеспечить человеку «земное» чувство в безжизненных мертвенно-холодных небесных прериях. А бесстрастные приборы четко фиксируют полет.
Вжиться — это значит привыкнуть, отрепетировать на земле до малейших тонкостей свои действия в полете. В современном самолете кабина настолько насыщена приборами, автоматами, выключателями, кнопками, указателями, лампочками, всевозможными рычагами и агрегатами, что на «свежего» человека это производит гнетущее впечатление.
Армейская жизнь выработала в Кирсанове сдержанность, и он, конечно, постарался не подать виду, что ошеломлен обилием незнакомого оборудования в кабине, но от внимательного взгляда Гранина не укрылось, с какой растерянностью озирался Кирсанов, усевшись в кресле.
— Что, Сергей, никак, заблудился?
— Темный лес, — сознался Кирсанов.
— Поначалу и мне так казалось, а если по-настоящему приглядеться… Какой это прибор? — спросил Гранин.
Кирсанов задумался. Раньше ему не приходилось видеть эту небольшую коробочку с цифрами рядом с часами.
— Счетчик дальности. Показывает удаление от привода. А это?
— Акселерометр, перегрузки показывает.
— Точно. Некоторые приборы здесь совмещены, поэтому их сразу и не узнаешь.
Внимание Кирсанова привлекло электрическое табло, затененное светофильтром.
