— Здесь лампочки автоматики, — пояснил Гранин. — Компрессор на нашем двигателе имеет сложную механизацию — она автоматизировала. Кстати, с автоматикой компрессора у нас не совсем ладится. Чем вещь сложнее, тем больше вероятность отказов. Как ты находишь кабину в общем?
Кирсанов не ожидал такого вопроса.
— Мне пока трудно судить…
— Я в том смысле, удобно ли летчику работать с арматурой.
Кирсанов осторожно подвигал руками, наклонился вправо, влево и посмотрел в лобовое бронестекло.
— Думаю, обзор затруднен из-за прицела, и вообще тесновато здесь.
— Ну, правильно, — удовлетворенно сказал Гранин. — Об этом мы говорили макетной комиссии. Габариты кабины должны обеспечивать удобный вход и выход из кабины. И еще с чем тебе придется столкнуться — это с разбросанностью некоторых приборов. Согласно основным техническим требованиям ВВС они должны быть сведены по группам — для простоты работы летчика. Например, пилотажно-навигационные приборы — в центральной части приборной доски, контроль за двигателем и топливной системой — в правой. Кнопки спецоборудования объединены в щитки и пульты.
— Отчего же тогда отклонения от требований? — спросил Кирсанов.
— Причин много. Главная, пожалуй, в трудностях монтажного характера. С этим мы и бьемся.
Дней через двадцать Кирсанов сдал зачеты по знанию материальной части самолета, но и после этого продолжал использовать каждый свободный час для тренировки в кабине. Надо до автоматизма отработать свои действия. До разумного автоматизма… Он закрывал глаза, называл прибор и пытался на ощупь отыскать его, как когда-то учили и требовали в строевой части. И постепенно кабина становилась доступной и понятной.
Остался главный зачет — первый самостоятельный вылет. Кабина одноместная, за спиной нет опытного дяди, который тебе подсказал бы, помог, а если надо, то и вмешался бы в критическую минуту. Один, ты один должен все сделать, опираясь на опыт своих прежних полетов на других самолетах.
— Ничего страшного, — успокаивал Ильчук. — Мы ведь тоже так начинали. Принцип тот же: ручку на сэбе — самолет вверх, ручку от сэбе — самолет вниз.
— Спасибо за совет, — усмехнулся Кирсанов.
Гранин положил ему на плечо тяжелую руку.
— Говорят, если кажется, что идешь на подвиг, лучше не лети: значит, морально не готов. Представь себе, что это самый обычный полет.
— Что вы, Григорий Константинович, я совсем спокоен.
Утро рабочего дня начиналось, как обычно, с кабинета врача.
Вера Павловна, та самая брюнетка со строгими красивыми глазами, что встретилась Кирсанову в первый день у здания ЛИСа, по обыкновению вначале справилась о самочувствии, угостила летчиков витаминами и принялась измерять у них пульс и кровяное давление. На Кирсанове задержала пытливый взгляд:
— Говорят, вы сегодня первый раз на новом самолете вылетаете?
— Так точно, — подмигнул Кирсанов.
Вера Павловна нахмурилась и сказала:
— Давление и пульс в норме.
— Он всю ночь успокоительные таблетки глотал, — усмехаясь, сказал Ильчук.
— И дыхание задержал, когда вы считали.
— Проверьте его еще разок, — шутили летчики.
— Кстати, Сергей грозился килограмм шоколадных конфет преподнести нашему милому доктору. С него причитается, Вера Павловна, в честь первого вылета.
Вера Павловна сдержанно улыбалась одними губами.
— Вы их не слушайте, Кирсанов. Они наговорят, — сказала она.
Над стартовым командным пунктом взвился пестрый авиационный флаг. Две зеленые ракеты, одна за другой, сухо вспороли свежий утренний воздух. Утробно заурчал турбостартер, с трудом раскручивая турбину двигателя, и вот уже оглушающий гул поглотил голоса людей.
Над Кирсановым — крупная голова Гранина. Он что-то кричит, но из-за адского шума ничего не слышно, и Кирсанову остается только догадываться о смысле последних напутствий. В поле зрения — долговязый механик, тот, что похож на цыгана. Он приготовился выбросить вперед руку — «Выруливать разрешаю!» — и ждет того момента, когда старший летчик-испытатель закончит свои последние ЦУ — ценные указания.
— Ясно? — побагровев от натуги, кричит Гранин Кирсанову и, когда тот кивает головой, шутливо толкает его в плечо: «Не робей!»
Кирсанов закрывается, проверяет замки фонаря и потихоньку страгивает машину с места. Самолет выруливает на узкую бетонированную дорожку очень медленно и неуклюже, похожий на большую рыбу, выброшенную на берег.
Сидеть в кабине непривычно высоко, глаза разбегаются по стрелкам приборов, и сердце бьется тревожно, гулко. Кажется, что это турбинный гул проникает в самое его нутро, и Кирсанов чувствует себя инородным телом, случайно попавшим в грохочущий самолет, извергающий раскаленный газ и пламя. На развороте с рулежной дорожки на взлетную полосу самолет бунтует и никак не хочет подчиниться летчику. Кирсанов стискивает зубы и что есть силы давит на гашетку тормозов. По спине течет противный холодный пот.
