Поняв, что Коваленко слышал конец разговора, Кирсанов торопливо и сбивчиво повторил ему свою идею о кинокамере. Тот терпеливо выслушал, а потом сказал мягким голосом, но решительно:
— Кабина, дорогой, не музей: посторонние предметы в ней недопустимы.
— Но ведь…
— Не по адресу обратился. Такое может разрешить только конструктор, — отрезал Коваленко и, обращаясь ко всем, заявил: — Я к вам с доброй вестью, товарищи. Из Москвы пришло разрешение летать. — Он обвел присутствующих снисходительным взглядом. — А вы еще куда-то рвались.
Эта весть будто электрическим током пронзила Кирсанова. В работу! В настоящее дело! Закипит, забурлит аэродром…
Гранин к известию отнесся сдержанней.
— Что выяснилось? — сухо спросил он.
— Ничего. — Коваленко помедлил, не глядя на Гранина, и с осторожной небрежностью сказал: — Есть предположение, что летчик резко убрал газ и тем самым создал благоприятные условия для помпажа.
Гранин резко повернулся к нему.
— Это лишь частное мнение представителя фирмы, двигателиста, — поспешно добавил Коваленко.
— Прием самозащиты, — вмешался Бродов. — Он, видите ли, защищает интересы фирмы. Ну и ну!
— Что поделаешь? — миролюбиво пожал плечами Коваленко. — В авиации еще немало загадок. Григорий Константинович, как здоровье у летчиков?
— Медосмотр проходим каждое утро.
— Тогда начнем работать.
— Летать никто не будет.
— Эт-то почему? — опешил Коваленко.
— Сами понимаете: большой перерыв.
«Гранин пошел на принцип», — с неприязнью подумал Кирсанов.
Бродов, нахмурив бесцветные брови, делал вид, что внимательно изучает носки ботинок. Ступин нервно ерзал в кресле. Ильчук с непроницаемым лицом переставлял фигуры на шахматной доске, словно его не касался этот разговор. Всем хотелось летать, но они прекрасно понимали правоту Гранина: согласно наставлению их перерыв в летной работе превысил все сроки.
— Дайте провозку летному составу на спарке и приступайте к испытаниям, — не терпящим возражений тоном приказал Коваленко.
Когда муж открыл дверь, Елена сразу почувствовала, что с ним случилась неприятность и он в плохом настроении. Нет, Гранин не выглядел мрачным или раздраженным, его лицо не выражало ни гнева, ни озабоченности, ни досады — ровное, доброе, непроницаемое. Но за годы совместной супружеской жизни она узнала Гранина настолько, что по малейшему изменению в его поведении, в лице понимала: что-то случилось. Она молчала и следила за тем, как он снимал шинель, китель, расстегнул на шее туговатый воротничок рубашки (чувствовалось, что специально медлит). Наконец повернулся к ней, увидел выжидающий взгляд ее серых глаз.
— Давай, Леночка, ужинать.
«Неприятности по службе», — окончательно убедилась она. О его работе Елена не любила ни расспрашивать, ни говорить. Поскитаться по белу свету пришлось немало, помытарствовала она с малолетними детьми, хватила горюшка, но никогда не обмолвилась ни словом, что ей тяжело, не пожаловалась ему. И лишь никак не могла привыкнуть к бесконечным тревожным ожиданиям.
Елена с благодарностью принимала умалчивания мужа о трудностях своей службы. Понимала — щадит.
За ужином постепенно рассеялись ее недобрые предчувствия. После ужина Гранин много шутил с ребятишками. Елена перемывала посуду и с улыбкой слушала их разговоры.
— Папа, правда, что за парашютный прыжок человек теряет в весе два килограмма?
— Тогда от меня ничего не осталось бы.
— А ты сколько весишь?
— Столько, сколько вам лет на четверых да еще помножить на два…
Дети приумолкли.
— Девяносто! — крикнул старший, Ванюша.
— Точно. За ответ — пять.
— А почему, когда ты летаешь, мы слышим взрывы?
— Это происходит при преодолении звукового барьера, — сказал Гранин и стал серьезно объяснять им природу возникновения аэродинамических хлопков. Потом, видя, что они не понимают, рассмеялся: — Ладно, подрастете — узнаете.
— Звуковой барьер, — повторил Ванюша. Ему явно нравились эти весомые слова.
— Это когда машина в забор врубается? — пытался уяснить Олежек.
Елена улыбнулась:
— Не забивал бы ты им головы, Гриня. Дети, идите мультфильм смотреть, сейчас будут по телевизору показывать.
Ребята спохватились и бросились в большую комнату.
— Иван, вернись, — строго сказал отец.
Старший сын остановился, понурил голову.
— Забыл?
— Но, папа, я ведь тройку исправил…
— Правда, Гриня, пускай… — заговорила быстро мать, но тотчас замолчала под недовольным взглядом мужа.
— Когда кончается срок наказания? До понедельника чтобы и близко к телевизору не подходил.
«Воспитывать надо с детства. Упустишь — сам на себя пенять будешь», — подумал Гранин.
Вспомнилось собственное детство. А кто его воспитывал? Отец? Похоронная пришла в первый год войны. Мать? Целыми днями пропадала она в поле. Выходило так, что он предоставлен был самому себе, а на его руках, считай, еще двое: младшая сестричка и братишка — сосунок-ползунок. И ничего, косточки выдюжили, не надломились. Тогда людей воспитывала сама жизнь. Сейчас воспитывать сложнее. Порой жалко становится: пускай, мол, дети увидят то, чего на нашу долю не досталось. В этом, считал Гранин, гвоздь всех бед: дети идут по линии наименьшего сопротивления…
