Каждый день из ворот сборочного цеха выкатывались новые машины и присоединялись к длинным рядам других на стоянках летно-испытательной станции. Они блистали серебром обшивки, радовали глаз своими законченными аэродинамическими формами, в которых угадывались и стремительность, и виртуозность в воздухе. Но, застывшие без движения, они казались нереальными существами, красивыми огромными игрушками, выставленными для показа.
Кирсанов понимал, что жизнь их коллектива просто напряглась, затаилась, обретя на время другое, подводное течение — без взлетов, без громовых раскатов в небе, без обычной сутолоки людей на стоянках. Люди копались в схемах и описаниях, чтобы выудить ценные крупицы информации, чтобы отыскать то единственное звено, а может быть, несколько звеньев, составляющих основу дефекта, который почему-то проявляется лишь в полете. Вместе с двигателистами в душных кабинетах корпел и Гранин. А дни шли, и, когда стало окончательно ясно, что силами специалистов завода найти причину невозможно, двигатель отправили на исследование.
Летчики томились в вынужденном бездействии. Вот и сейчас сидят, неторопливо переговариваются между собой.
— Сыровата еще машина.
— Да, дефектов хоть отбавляй.
— А ведь только разлетались…
Кирсанов бесцельно перелистывал инструкцию и думал, что при таких темпах жизни недолго и летать разучиться. Не зря пилоты говорят: «Больше летаешь — лучше летаешь». Закон тот же, что и у спортсменов: перестал тренироваться — ослабли мышцы. Придется ждать. Но где набраться терпения?
— Что-то нашего Петра долго нет, — сказал Гранин.
Все переглянулись: в самом деле, почему до сих пор Ильчук отсутствует, ведь раньше на службу он всегда являлся без опоздания?
— Отвык пешочком ходить, — загадочно проговорил Бродов.
На него вопросительно покосились.
— Разлучили Петра с его касаткой, — продолжал многозначительно Бродов.
— Кто? Жена?
— Нет, автоинспектор. Едем мы вчера с ним по городу, и вздумалось мне в его адрес камушек бросить. А сигнал-то у тебя, говорю, слабоват. Вы знаете его самолюбие — как взвился! «Сам ты слабоват! Послушай!» И на весь город: «па-а!» «па-а!» А инспектор тут как тут. Отобрал права.
— И средство не помогло?
— Не помогло.
— Ай-яй-яй! Тс-с… вот он сам…
В дверях показалась коренастая фигура Ильчука. Испытатели встали, как по команде, сняв фуражки.
— Издеваетесь? Теперь пешком ходить будете, — кисло улыбнулся он. — А ты, Вадим, уже все рассказал?
— Так ведь шила в мешке не утаишь.
— А ведь я о том, как ты от кобеля драпал, помалкивал.
— Фу, столько лет прошло! — небрежно отмахнулся Бродов.
— Стоп, стоп, рассказывай, Петро! Сейчас мы Вадима на чистую воду выведем.
Ильчук не заставил себя долго упрашивать.
— Слушайте. Случилось это во время ночных тренировочных прыжков. Все попали на аэродром, а Вадима занесло на село. Только приземлился он, а на него какой-то кобель, должно быть с перепугу, — гав! Наш славный сокол ка-ак драпанул оттуда, куда там собаке догнать его! И парашют оставил. А ведь сдавать-то его надо: материальная ценность, как-никак. Наутро все скопом приехали искать. Облазили каждый кустик — бесполезно. Пообещали жителям: если кто найдет — пятьдесят рублей получит. Опять без толку." А дня через три приковыляла в часть эдакая древняя старушка: «Шыночки, у меня в огороде телка якусь тряпку жевала. Це не ваша буде?» Отдала парашют — и домой. Идет она и по пути разговорилась с другой старушкой. Поведала ей о тряпке, которую военные называли каким-то мудреным словом «парашют». «А тут давеча один военный за энтот самый парашют пятьдесят рублей предлагал», — сказала другая. Старушка так и заохала. «Боже мой, ото ж як знала б, я ему и за двадцать пять рублей уступила бы…»
— Ладно, кончай болты крутить! — пробасил Гранин. — Гуртуйтесь поближе, потолковать надо.
Летчики приумолкли.
— Что-то необходимо предпринимать. Давайте думать…
— Ты насчет полетов, Гриня?
— Да. Надо добиваться, чтобы нас откомандировали полетать в строевую часть.
— Утопия.
— Попытка — не пытка.
— А кто нас отпустит? Ведь только Москва может дать такое разрешение. Долгая волынка.
— По ВЧ договоримся. Главное, чтобы старший пошел нам навстречу, — убеждал Гранин.
— Сходи, Гриша, может, действительно удастся, — сказал Бродов.
— Уже был. Отказ. Надо попробовать всем вместе.
— Правильно, гуртом и батьку легче бить, — поддержал Ильчук.
Коваленко встретил испытателей не очень-то приветливо.
— Ну, проходите, — донесся из глубины длинного кабинета его недовольный голос.
Летчики гуськом потянулись к столу, за которым, забаррикадировавшись белыми и черными телефонами, величественно восседал Коваленко. Впереди грузно шагал Гранин. Рассохшийся паркет прогибался и поскрипывал под его ногами. За ним пружинистой боксерской походкой, сосредоточенно глядя вниз, словно решая на ходу сложную проблему, шел Бродов. Замыкал шествие Кирсанов.
— Садитесь, — не поднимая головы от бумаг, пробормотал Коваленко. — Что у вас?
— Все то же, — сказал Гранин.
