— Мы ведь беседовали по этому вопросу, — мягко сказал Коваленко. — Разве вам не ясно? Занимайтесь, пожалуйста, своими делами и не мешайте другим.
— Наши дела — полеты, — упрямо сказал Гранин. — Я, как старший летчик-испытатель, требую, чтобы вы приняли меры. Лучшее, что можно предпринять, — это откомандировать нас на время в строевой полк.
Коваленко снисходительно посмотрел на него:
— Я уверен, что вот-вот придет разрешение летать, а вас распускай? И притом, Григорий Константинович, не кажется ли вам, что вы вдаетесь в область деятельности, которая не входит в ваши обязанности?
— Михаил Борисович, я к вам пришел не власть делить. — Голос Гранина звучал четко, но чуть громче, чем всегда. — Интересы дела, нашей летной подготовки, нашей квалификации, от которой в конечном итоге зависит план завода, вынудили нас обратиться к вам. Перерыв, как щелочь, разъедает наши летные навыки. Поймите это!
— Забыли, как пилотировать! Разучились летать! — возмущенно поддержали летчики.
— Провезут на спарке — вспомните, — невозмутимо сказал Коваленко и нетерпеливо поглядел на часы, давая понять, что разговор окончен.
Кирсанов непонимающе смотрел на него: почему он упорствует? Ведь не на гульбу просятся, а на дело! Но Сергей промолчал: неудобно, все-таки он тут еще новичок. К тому ж он видел, что Бродов несколько раз повел плечами, как бы готовясь к схватке, и сосредоточенно насупил жиденькие белесые брови. Так и есть.
— Михаил Борисович, мне непонятно, почему, собственно, вы не хотите нас отпускать?
— Потому что такие вопросы я не вправе решать.
— Так сделайте запрос в Москву.
— Позвольте мне самому решать, что я должен сделать. — Коваленко поднялся и, упираясь кулаками о стол, закончил: — Со дня на день ждем «добро» на полеты, а вы проситесь в командировку. Еще дров там наломаете. Расхлебывай потом за вас кашу.
— Так и скажите — боитесь ответственности, — заключил Бродов, пристально глядя на него.
Летчики ушли ни с чем.
Слоняясь от нечего делать по этажам, Кирсанов забрел в кабинет врача. Вера что-то писала, опершись о щеку маленьким кулачком. При виде Сергея она подняла голову и вопросительно посмотрела на него:
— Кирсанов? Что нового?
— Ничего. А вы что-то пишете?
— Заполняю журнал. Скоро полугодовой углубленный медицинский осмотр. Хотите провериться?
— Нет, хочу взвеситься. — Он встал на весы и с неудовольствием поглядел на шкалу. — Безобразие, на килограмм поправился.
— Надо больше спортом заниматься, а то без полетов вы совсем жирком обрастете.
— Вы правы, Вера. В нашем деле без спорта труба. Сегодня, кстати, соревнование боксеров. Сходим?
— Не люблю мордобития.
— А кино? — Кирсанов пытливо посмотрел ей в глаза.
— Сегодня среда? — Она вздохнула. — Ничего не выйдет, поездка к бабушке.
— Вы примерная внучка, — шутливо заметил Сергей.
Вера как-то странно посмотрела на него, но ничего не сказала.
После обеда Кирсанов был в сборочном цехе. Тут все шло своим чередом. Стучали пневмомолотки, визжали сверла, в узких проходах носились автокары, доставляя необходимые материалы: под сводами здания время от времени плавал кран, перемещая многотонные блоки.
Кирсанов начал обход из глубины и, следуя вдоль эстакад, мог видеть, как фюзеляж самолета постепенно обретает необходимую «начинку». За невысокой перегородкой стояли уже почти готовые к полету собранные машины, доживающие в этом цехе последние дни и часы. Люди делали свое дело с полной уверенностью, что их самолеты надежны и не имеют изъянов, они не раз наблюдали, как эти безмолвные железные существа оживали на аэродроме и носились в небе с чудовищной скоростью, легкие, верткие, и, пожалуй, не один из рабочих с гордостью думал: «Моя работа!» А теперь в их добросовестный труд вкралась червоточина, из-за которой машины вынужденно простаивают на земле. От этой мысли многим было не по себе.
Где, где она, эта червоточина? В чертежах? В технологии изготовления? Конструктивный это или производственный дефект? Или то и другое вместе?
Кирсанов случайно оказался свидетелем разговора Коваленко с Граниным, когда «гоняли» тот злополучный самолет. Старший представитель осторожно, чтобы не затронуть самолюбия испытателя, переспрашивал: не показалось ли Гранину? Это немного покоробило Кирсанова, и у него тогда мелькнула мысль: а не снимать ли для большей убедительности показания приборов с помощью кинокамеры? Но он отбросил ее: мысль показалась не стоящей внимания. И лишь сейчас, видя, в каких муках рождается машина, какую грандиозную работу проделывают тысячи высококвалифицированных специалистов, он понял, что порой из-за какого-нибудь пустяка (винтика ли, проводка) случаются в воздухе аварии. И если этот «пустяк» окажется закономерным — это страшно… И снова на ум пришла идея с камерой.
Глянув на часы, Кирсанов заторопился: скоро занятия по теории реактивных двигателей.
