В летном зале все были в сборе и в ожидании преподавателя, инженера из серийно-конструкторского отдела, коротали время. Внешне испытатели были спокойны и будто свыклись со своим необычным положением «школяров». А в душе у каждого закупорена буря страстей, и душу лучше не береди.
— У вас «бархатный» сезон, — однажды неосторожно пошутил один из инженеров, но, увидев недобрый тяжелый взгляд пилотов, поспешно извинился и ретировался.
— Я когда-то почти не вылезал из кабины, — рассказывал Бродов. — Было времечко, было. Я ведь из училища прямым ходом в инструкторы угодил, — пояснил он Кирсанову. — Лето, жара адская, а я курсантов по кругу вожу. Думал тогда, на всю жизнь налетался…
— Ты, Вадим, совсем расклеился, — обронил с места Гранин.
— Да ведь… руки стосковались! — воскликнул Бродов.
— Знал, куда идешь?
— Конечно знал.
— То-то! Настоящий испытатель должен не просто летать — в создании машины участвовать! Только бороздить небо — мало проку. Галлая читал?
— Читал.
— Хорошо пишет о нашей работе.
— Еще бы! Сам испытатель, да какой! С ученой степенью!
Помолчали. Кирсанов, чувствуя, как краснеют кончики ушей, сказал:
— Григорий Константинович, я вот тут немного думал… Что, если в кабине приспособить камеру?
— Зачем? — быстро спросил Бродов.
— Видишь, Вадим, какое дело, — повернулся к нему Кирсанов. — Отказы бывают?
— Случаются.
— Бывает, когда заявление летчика подвергают сомнению?
— Наговариваешь…
— Возможно, я не точно выразился. Но допустим, его заявление кажется спорным.
— Дальше?
— А пленку просмотрят — истина будет восстановлена.
— Самописцы на что?
— А это пускай будет дублер! — волнуясь, воскликнул Кирсанов. — Как только случится аварийная ситуация и замигает лампа-паникер, тут же автоматически, без вмешательства летчика, сработает микровыключатель и камера начнет снимать показания приборов. Камеру можно заключить в бронированный колпак. Даже если машина разлетится вдребезги, пленка все равно должна сохраниться, и она может кое о чем рассказать.
— Зачем так мрачно? — сказал Гранин.
— Мы должны смотреть на жизнь реально. Наша профессия не из обычных. Чего не случается…
— К сожалению, бывает… И главная, первейшая заповедь испытателя, считаю, — спасти машину. И не потому даже, что дорог самолет. Жизнь человека дороже. Но это непреложное правило не для нас. Это для авиации вообще. У нас другое — у нас вместе с машиной обычно гибнет причина отказа. Спасти машину — значит спасти тех летчиков, которым пришлось бы летать на такой машине в будущем. Парашют для испытателя — крайнее средство, когда уже ничего нельзя сделать для самолета. Лично я, — старший летчик смотрел перед собой твердо и истово, — лично я буду делать именно так.
— Гранину — ура!
— Не паясничай, Вадим. Есть вещи, о которых надо говорить серьезно.
С порозовевшего лица Бродова сползла улыбка, взгляд стал колючим.
— Я не сторонник высокопарных лозунгов, — сказал он. — Любой поступит именно так. Зачем же говорить об этом?
— А затем, чтобы подготовить себя психологически. Чтобы не быть застигнутым врасплох, если что случится. Машина только начинает входить в серию, и кто знает, какую штуку она может выкинуть.
— Правильно. Почему бы нам и не поговорить на такую тему? Я лично даже на вынужденную пошел бы.
— Ну и остались бы от тебя рожки да ножки… Этот самолет без движка — что кусок железа. Колом к земле падает.
— Да, возможностей для планирования у этой машины маловато.
— Насчет этого я с тобой согласен, и все-таки даже без движка сесть можно!
Кирсанов молча слушал разыгравшуюся перепалку и никак не мог уразуметь, кто более прав — Бродов или Гранин. Конечно, испытатель должен предпринять все возможное, чтобы спасти машину, и все-таки жизнь человека дороже самых сложнейших устройств. Казалось бы, все правильно и рассуждать тут больше не о чем. А если подумать глубже? Что такое потерянный при испытаниях самолет? Это не просто материальная ценность и не только огромный, загубленный понапрасну труд. Такой самолет — потенциальный носитель смерти, ибо зло остается невыкорчеванным и может в другой раз подстеречь товарища или тебя же самого.
Кому-то необходимо брать риск на себя. Даже в строевых частях, где авиационная техника надежна, выверена, и то иной раз летчика подстерегает опасность. Но там инструкция предписывает в ситуациях, угрожающих жизни летчика, воспользоваться парашютом. В среде же испытателей стойко держится неписаная этика: во что бы то ни стало спасти машину. Об этом Кирсанов читал в книгах, об этом говорили сейчас…
— Значит, моя идея насчет кинокамеры неудачная? — неуверенно спросил он.
— Почему же? Попробовать можно. Если, конечно, старший разрешит.
Коваленко оказался легок на помине. Он появился в зале почти бесшумно — высокий, медлительный, с гордо запрокинутой головой; при виде летчиков на его губах появилась приветливая улыбка.
— О чем спор, товарищи? — спросил он, пожав руку каждому испытателю. — Что должен разрешить старший?
