— В мужском обществе она говорит только на языке любви, — сообщил Адам, вальяжно откидываясь на спинку дивана.
Нежные пальчики массировали его виски, слегка прикасались к опущенным векам. На мгновение открыв глаза, он совсем рядом в блестящих темных глазах увидел выражение страсти, сравнимой только с его собственной, и понял, что она вложила всю себя, всю свою душу, в сказку, созданную ею для них двоих. Это не были глаза Софи, это были глаза Серафины. Он позволил себе слегка приобнять, точнее, просто провести руками по изящно склонившейся над ним фигурке. Тепло ее тела под тончайшей тканью; готовность, с которой она подалась на проявленную ласку, показывая, что за пределами его рук для нее ничего не существует и существовать не может, окончательно лишили Адама последней связи с земным существованием.
— Мне не хотелось бы показаться негостеприимным… — пробормотал он.
Серафина, подобно розовому облачку, подплыла к двери и распахнула ее, склонясь в глубоком поклоне перед уходящими офицерами, которые не могли оторвать жадных взоров от грациозной рабыни, покорно опустившей голову, с прижатыми к груди руками, в одеянии, которое одновременно и скрывало, и не скрывало ни единого плавного изгиба прекрасного тела, обещающего невыразимое наслаждение и воплощение самых сладостных грез.
— Иди ко мне, — повелительно проговорил Адам, когда дверь за офицерами закрылась. Сидя на диване, он раздвинул колени и притиснул ее к себе, снимая прозрачные покровы. Ладони его обхватили груди, потом скользнули вдоль тела и остановились на бедрах. — Положи руки на голову.
Она незамедлительно повиновалась. Адам развязал шнурок на поясе. Широкие шаровары мягко соскользнули вниз, к щиколоткам. Она стояла неподвижно, позволяя его рукам странствовать везде, где ему хотелось, лишь приподнималась на цыпочки, чтобы ему было удобнее. Наконец он отпустил ее и откинулся на диван, приглашая и требуя продолжения.
Серафина шагнула назад, освободилась от запутавшейся в ногах одежды и только после этого вернулась к прерванному занятию. Умело и деликатно она продолжала обнажать его, каждое ее движение было преисполнено любви и ласки; все его тело наполнялось сладкой болью от возбуждения. В течение всего этого действа она не проронила ни слова. О любви говорили лишь глаза и руки. Босиком, в единственной тончайшей тунике, окутывающей бедра, она перемещалась по спальне, пока он лежал на диване, содрогаясь от желания и ощущая небывалое оцепенение, словно завороженная. Он смотрел, как она склонилась над горящим очагом в углу комнаты; от крутого бедра цвета слоновой кости исходило матовое сияние. От этого зрелища заломило в груди и в паху начала сильно пульсировать кровь. Она взяла в руки медный кувшин, который грелся на огне, перелила его содержимое в глубокую чашу и пришла с ней к дивану. Улыбка по-прежнему блуждала на ее лице.
На поверхности воды плавали лепестки роз. Она обмакнула мягкую ткань, слегка отжала ее и начала обтирать его тело. Сладостный благоухающий аромат наполнил воздух. Адам лежал на спине; в какое-то мгновение он поймал себя на мысли, что уже не понимает, кто кому принадлежит в этой волшебной сказке. Опустившись на колено, она принялась умащивать его разогретое, размягченное тело благовонными маслами, начиная от ступней, медленно поднимаясь все выше и выше. Легкая морщинка, появившаяся между бровями, свидетельствовала о ее полном сосредоточении на этом занятии. Лениво потянувшись, он подхватил подол ее туники и закинул его вверх, на талию, открывая себе возможность беспрепятственного любования мягкими округлостями. Она лишь на мгновение подняла на него глаза, молча пытаясь понять, всем ли он доволен или желает чего-то иного.
— Не останавливайся, — проговорил он и заложил руки за голову. — Я просто хочу все видеть.
Полностью отдаваясь искусству ублажения, в благоговейном уважении к другому телу, Серафина оказалась во власти своей собственной волшебной арабской сказки.
Густые запахи возбуждения, сладострастные благовония распускающихся цветов любви, журчащий фонтан, золотистое сияние светильников медленно, но верно распаляли страсть. Она уже не ощущала собственного тела; ей казалось, что вся она состоит из одних чувственных центров, из обнаженных нервов, стягивающихся к одной-единственной точке, сулящей невероятное, до боли, блаженство. Потом наступило мгновение, когда она ощутила желание отдаться его власти, откликнуться на каждое движение его тела, на каждое требование его рук и скользнула за край вселенной в розово-золотистый мир, в котором осталось лишь одно ощущение — блаженство. И оно было бесконечно.
— Адам…
— Ум-м-м-м… — Лениво перевернувшись на бок, он взглянул на нее сверху вниз. Это было первое слово, которое произнесла она с тех пор, как он с друзьями вошел в спальню. С тех пор прошла целая жизнь. Жизнь любви. Он снял влажный локон с ее груди. — Сказка кончилась?
— У меня нет сил пережить подобное еще раз, — улыбнулась она.
