— Димка, — сестра замечает меня первой, выпрямляется и взглядом ощупывает, уточняет на всякий случай деловито. — Цел?
— Цел.
Ибо рассечённая бровь не в счёт.
— Ну да, — она вздыхает.
Поглядывает на притихшую Ветку и спрашивает обречённо у меня:
— Ворчать будешь?
— Тебя в холле верный рыцарь ждёт, — вопрос я игнорирую.
Выдерживаю буравящий взгляд.
И Данька сдаётся первой, поджимает раздражённо губы, и из кабинета она удаляется демонстративно, не скрывая обиду. Оставляет наедине с Севером, что молчит, сидит на краю стола и этот самый край ногтем увлечённо ковыряет.
Бросает косой и искрометный взгляд, когда я подхожу.
Встаю напротив.
— Извиняться я не стану, — она говорит быстро, даже не кривится.
Пусть и говорить ей точно больно.
— Не извиняйся, — я соглашаюсь легко.
Спокойно.
Почти.
Выдержка всё же даёт слабину, трещит от бешенства, что разливается по артериям и венам, стоит только взглянуть на лицо Севера, на синяки, уродующие тонкие запястья, на красную борозду, оплетающую шею словно ожерелье.
И остаться отстранённым и равнодушным не получается.
Там, слушая, что «девочка, чистый секс» сама нарывалась весь вечер, получалось. Было спокойствие, что считалочкой Агаты Кристи удерживалось. От десяти до одного, а от одного, обратно, к десяти… помогло.
И кулаки, что чесались сделать из человека кровавое месиво, в ход не пошли.
Даже, когда мой дружелюбный, будучи всё ещё под кайфом, охотно и в подробностях рассказывал, чего с красавицей, только глядя, как она крутит задницей перед всеми, хотелось сделать, и сожалел, что сделать не успели.
Посоветовал с нагловатой усмешкой и на прощание — уже лично мне — следить лучше за своей девкой.
Не моей.
И не девкой.
А настоящей заразой, которая умудряется глазеть одновременно настороженно и вызывающе. И серо-голубые глаза в обманчивом свете зимнего рассвета кажутся зеленоватыми.
Как северное сияние.
Ослепляющее.
Холодное, словно ярость, к которой добавляется страх, ледяной ужас, что Алиса могла не заметить, что минутой позже и мы бы не успели, что мы бы даже не поняли куда делась Север.
Не смогли бы спасти.
— Тоже считаешь, что я сама их спровоцировала? — Север интересуется.
Желчно.
С не меньшей яростью.
И злость на неё — иррациональная, тёмная — снова вспыхивает, толкает поинтересоваться в тон:
— А ты не провоцировала?
Сделать ещё один шаг к ней.
Прижать к столу и руки, не давая отодвинуться, поставить по обе стороны от хрупкого тела, наклониться, высказать всё моей взрослой не сестре:
