Я сварю свой паршивый кофе.
Я досижу на кухне до рассвета, дождусь солнца, а после наведаюсь в редакцию и под причитания главного метранпажа, что в редакции бывает во сколько ты не приди, доделаю все дела, напишу все спихнутые мне статьи и отредактирую всё, до чего руки старательно не доходили.
Я не сойду с ума.
Я…
— Север!
Я почти отвоевываю у одеяла ногу, а Дим…
Он зовёт, перехватывает, удерживает.
Он… почему-то рядом.
Пахнет табаком, кофе, мылом. Тянет к себе, прижимает меня вместе с одеялом к груди и руками, пряча от кошмаров и всего мира заодно, обхватывает.
— Ты… — я выдыхаю, замираю, слушаю стук сердца, что слишком громок и быстр, и руки предательски дрожат, срывается голос, — … что тут делаешь?
— Ты кричала, — он вздыхает шумно, где-то над ухом, которое горячим дыханием опаляется, поясняет недовольно. — Айт меня притащил. Он на редкость упрямая псина.
— Собакен.
— Весь в тебя, — Дим хмыкает.
Не задаёт вопросов.
Даёт… успокоиться, дождаться, когда сердце, почти разрывая грудную клетку, перестанет грохотать столь оглушительно, выровняется дыхание. И осознание, что мои кошмары не просочились в явь, придёт.
Закрепится, облачаясь в мысль о том, что страшный сон закончился.
Остался по ту сторону.
А Дим жив.
Он здесь, за спиной.
Щекочет дыханием мою шею, обнимает крепко и на Айта, что навострился запрыгнуть к нам, шикает. Повторяет строго, поскольку умная псина, положив морду на самый край, делает наичестнейшие глаза, в коих посягательство на кровать заподозрить немыслимо и просто кощунственно.
— Ты стала совсем костлявой, Север, — Дим сообщает задумчиво.
Как-то рассеянно.
И, наверное, можно обижаться или брыкаться, мотать строптиво головой, на которую он свой острый подбородок уместил. Можно поставить в известность, что не его это дело: какой я стала. Можно вскочить, лишить себя тепла, его запаха и чувства защищенности, которое всегда приходит ко мне с ним.
И не можно спрашивать, однако я именно спрашиваю:
— Она была не такой?
— Алёнка… — он усмехается мне в волосы, понимает и отвечает. — Она другой… была.
— Расскажи.
— Зачем?
— Легче… тебе.
А мне понятней, быть может.
Почему именно она?
Почему из всех твоих девушек она оказалась лучше всех, стала не временной, очередной, а любимой навсегда?
Почему так… быстро?
Что в ней было особенного?!
— Она любила каштановый мёд, — Дим всё ж заговаривает, начинает тогда, когда я перестаю ждать ответа и последние секунды, прежде чем выбраться из его рук, отсчитываю. — Я как-то исколесил весь город в поисках этого мёда. Нигде не было. Нашёл на выезде, у старого узбека, который носит тюбетейку и продаёт самые вкусные фрукты. Он мне продал мёд и подарил арбуз. Арбуз в феврале. Сладкий, сочный, будто летний. Алёнка сказала, что это чудо.
И сама она была явно чудом.
И спросила я зря.
Нельзя такое спрашивать, запрещёно подругами, советами в мудрых журналах и здравым смыслом. Ещё, возможно, порядочностью. Только я всё равно спросила, узнала про февральские арбузы, привезённые не пойми откуда, и каштановый мёд.
Сравнила.
Я мёд терпеть не могу.
— Она улыбалась ярко…
И смущённо.
Почему-то я помню исключительно смущённую улыбку, которая лицо Снегурочки в предновогоднюю ночь озаряла всё время, раздражала необъяснимо меня уже тогда. Её представил мне Ники, потребовал любить и жаловать, расписал как повезло ему и какое чудо она.
У чуда были шоколадные глаза.
Две длинные тёмные косы.
— А ещё она боялась, — эти слова Дим выталкивает, говорит глухо и медленно, ставит, кажется, точку в ночных откровениях. — Она боялась, что мы слишком счастливы. Так не бывает, а значит что-то случится.
Случилось.
Его Снегурочка оказалась права.
[1] А. Блок «Ночь — как ночь, и улица пустынна…»
[2] Сладость, похожа на ириски, популярна в Юго-Восточной и Южной Азии.
Пред бурей бывает затишье.
Так говорили, должно быть, испокон веку моряки, смотря на обманчивую гладь тёмных вод. Так тревожно повторяли те, кто оставался на берегу и ждал. Так думалось мне, не выкидывалось из головы все выходные, ощущалось пресловутым шестым чувством.
Буре.
Быть.
Не в солнечный субботний день, когда утро началось в обед, а я выспалась, проснулась от того, что зашевелился Дим, вытащил из-под моей головы руку, и спрашивать, когда и почему он вновь оказался рядом, я не стала.
Я сказала спасибо.
А он кивнул.
И к ночным откровениям, что всегда так неуместны и стыдны при свете дня, мы возвращаться не стали, не затронули кошмары, кои в эту ночь ко мне больше не пришли, не смогли, потому что до двоих не дотянуться. Мы не подняли тему погрома, не заговорили про предстоящий визит к профессору Вайнриху.
Мы выгуляли Айта.
Добрели до Виноград и Риегровых садов, которые посещать, если верить гидам и фотографам, лучше на закате, но и в пять вечера там было красиво, цвела сакура, а Дим рассказывал про Ольгу Аросеву.
Про её детство и отца-дипломата.
Про виллу «Тереза».
