— Мне не жалко, — я отчеканиваю зло, ненавижу себя, потому что и это рассказывать не стоит, а я вот рассказываю, перечеркиваю всё, объясняя какое я чудовище. — Мне не жалко, что её не стало. У меня… не выходит. Нету. Ни жалости, ни сочувствия. Я, возможно, даже рада. Она погибла, а я рада. И ребёнок погиб. А я…
Я ничего не чувствую.
Это ведь и его ребенок был бы. Это был ребёнок, который ни в чём не виноват. А я его всё равно ненавидела, как и её.
Я ненавидела, и их… не стало.
Всё же сглазила.
«Если что» случилось, пусть именно такого «если что» я и не хотела, не желала, чтобы всё закончилось так.
Или желала?
— А ты совсем запуталась, — тётя Инга заправляет мне прядь волос за ухо, утирает, как когда-то в детстве мама, тыльной стороной ладони слёзы. — Ты ещё маленькая и глупенькая. И ты ни в чём не виновата.
— Я большая и ужасная, — я возражаю.
Вздыхаю прерывисто.
А тётя Инга грустно улыбается, не соглашается:
— Ты маленькая и глупенькая. И Димыч такой же. Даром, что выше меня на голову вымахал и диплом получил.
Наломал дров, что оказались жизнями и людьми.
И я тоже.
И виноваты мы оба, а она…
Она в коридоре, в белом-белом коридоре без дверей и вереницы оконных проёмов. Я выхожу в него из палаты, чтобы умыться и успокоиться.
Вот только идти можно до бесконечности.
Вперёд или назад.
Белоснежный коридор конца не имеет. Я знаю, но всё равно иду, а потом бегу и снова иду. Ищу дверь, потому что в палате остался Дим.
Не Димитрий, как упрямо я величала его последние годы и как не смогла твердить раз за разом под дверями реанимации. Слишком длинным и неправильным это имя оказалось для моих молитв.
Не Димыч.
Дим, к которому мне надо вернуться, оказаться рядом, ведь иначе он умрёт, я знаю. Но… тянется коридор, белый-белый, появляется она.
Улыбается.
Играют милые ямки на щёках. И глаза, шоколадные, широко распахнутые, смотрят приветливо.
И говорит она приветливо:
— Ты не успеешь, не найдешь, ты погибнешь и умрешь. Обернись, Квета.
Она шепчет.
А я оборачиваюсь, оказываюсь в прихожей дома, что разгромлена и пуста. Гуляет ветер, переворачивает страницы распахнутой книги. А дверь, входную и резную, открывают, поворачивают с тихим скрежетом ключ.
Раз оборот.
Два.
На три скрипнет старое дерево, а сквозняк пройдется по комнатам, взметнет к потолку легкий тюль, поиграет.
Человек зайдет на четыре.
Ударит — даже не больно — на пять.
И, проваливаясь в черноту, я услышу звучащий отовсюду мелодичный смех:
— Митя — мой…
… мой крик разносится по спальне.
Будит окончательно.
И на кровати я сажусь, путаюсь в одеяле, дергаюсь к изножью, чтобы вскочить и… прочь, подальше от спальни и тягучего кошмара.
