— Тут, я тут, — я говорю на автопилоте.
Осознаю медленно, где я.
Что-то, неловко задевая локтем, роняю, отчего это что-то металлически и звонко бренчит, рикошетит грохотом в голову, заставляя поморщиться.
И встаю я, охая, как старая бабка. Потираю сковавшую от боли спину, так как сон в сидячем положении на пользу определённо не идет.
— Кирилл просил передать, что тебя перестанут пускать в больницу, если ты не начнешь хотя бы ночевать дома, — тетя Инга выговаривает сердито.
Сверкает глазами.
И угрозы Кирилла она явно сама готова воплотить в жизнь.
— Сегодня домой приду, — я заверяю.
Встаю, чтобы по палате пройтись, остановиться около окна, за которым брызжет утренними лучами солнце, играет в листьях клёна и причудливые тени на асфальте вырисовывает.
— Конечно! — тетя Инга фыркает раздражённо.
Не верит, поскольку вчера я обещала тоже самое.
Однако не пришла.
— Я… я не могу уйти, — слова выходят нервными.
И в зыбком отражении я кажусь сама себе нервной, совсем незнакомой, словно ненастоящей, потому что у настоящей меня голос дрожать не может, не может мне быть так постоянно страшно.
Больно.
Будто сердце в холодные каменные тиски сдавили, сжали, а отпустить забыли. И дышать от этих тисков тяжело, не выходит, чтобы полной грудью, до конца.
— Что, если я уйду, а Дим… — я всё ж произношу.
Говорю, слушая собственный голос, тоже ненастоящий и деревянный, будто бы со стороны. Замолкаю, потому что губы не слушаются, каменеют вслед за сердцем, не давая выговорить самое пугающее.
— Димыч поправится, — тетя Инга уверяет.
Прижимает, оказываясь незаметно рядом, к себе. И покачивается из стороны в сторону она со мной, как с маленьким ребёнком. Гладит по волосам, и слёзы, стягивая кожу, катятся куда-то к шее, щекочут.
А я цепляюсь за пояс и заклёпки её белого халата на спине.
— Он поправится. И у вас всё будет хорошо.
— Не будет. Это я виновата, я не хотела… я её ненавидела, понимаете?
— Понимаю, — тётя Инга соглашается, вздыхает и подбородок, не давая вырваться, мне на макушку кладёт. — Я всё понимаю.
Нет.
Не понимает.
Она ничего не знает.
И головой отчаянно и отрицательно замотать надо, но я лишь закусываю по одной из многих дурных привычек костяшку указательного пальца, молчу, вслушиваясь в её мягкий певучий голос, которому всегда хотелось и получалось верить.
Но сейчас…
