— И я не стану рассказывать, что успел представить и надумать за эти четырнадцать часов, — Дим выговаривает медленно, словно взвешивая каждое бьющее наотмашь слово, — пока тебя не было и ты не отвечала на звонки.
— Не станешь, — я соглашаюсь, улыбаюсь по такой хорошей, приобретенной за день, привычке из вредности и ещё из враз закипевшей злости, потому что не ему мне говорить что-то, я тоже представила и надумала много за те минуты, что он был в этом чёртовом доме. — Попрыгуньи Стрекозы всегда так делают, помнишь? И я не обязана была отвечать и отчитываться тебе, так ведь?
— Так, — теперь, мешкая, соглашается он. — Ответы и отчёты предоставляй друзьям и Любошу, Север. Я не требую.
И даже не просит.
Ибо… кто мы друг другу?
— Конечно, — очередь подтверждать возвращается ко мне.
И ненавистную улыбку с каждым ударом застучавшего в висках пульса удерживать всё сложнее, но я справлюсь.
Не отступлюсь.
Пусть физически больно стоять так близко, так… остро и напряженно, так знакомо и забыто одновременно, так нервно и оголено, когда ещё не касаешься, но ощущаешь, когда не вжимаешься, но чувствуешь.
Жар.
И запах сигаретного дыма.
Мыло и его собственный запах, который я узнаю из тысячи с закрытыми глазами и который забрать для жизни необходимо себе, потому что без него, запаха, даже дышать получается не так и не полностью.
Почти дежавю, я знаю.
Так стоять… ошибочно.
— Откуда ты узнал про Герберта? — я шепчу в его губы.
Спрашиваю, глядя в глаза, пока спросить ещё могу.
Пока думаю.
Пока миллионную ошибку, после которой будет непонятно: как жить дальше, в своей бестолковой стрекозьей жизни в миллионный раз не совершаю.
— Бэлла… сказала, — Дим отвечает с паузами.
Отступает.
Отходит к окну, на подоконнике которого в переполненной пепельнице тлеет окурок. И новую папиросу он сосредоточенно вытряхивает.
— Я позвонил Андрею, он же у нас стажировался в Праге, — Дим, прислонившись к подоконнику, рассказывает чуть нервно, щёлкает зажигалкой. — Попросил помочь найти кого-то, Ондра Бэлле позвонил. Оказалось, она здесь работает, полгода как. Бэлла — бывша…
— Я помню, — рукой я машу не менее нервно, напоминаю, затирая искрящуюся неловкость, вот только на другую неловкость сама и напарываюсь. — Мы общались.
Когда-то.
Давно и невзаправду.
Прошло время, утекло, когда это было, выходило легко и весело, без неловких пауз и случайно встретившихся взглядов. Тогда, в той прошлой жизни, я учила Андрея чешскому, сочиняла, втайне завидуя и подначивая вслух, вместе с ним письма для Бэллы.
На бумаге.
Кто в наш век пишет такие письма?
Я смеялась, а Андрей грозился меня утопить во Влтаве, если нашу с ним страшную тайну о цинике, который строчит любовные письма, кому-то я выдам.
— Да… — Дим соглашается, спотыкается, затягивается, рассматривая меня сквозь выдохнутый дым и запрокинув голову, переводит, к счастью, тему иль точнее возвращается, к насущному. — Я попытался разузнать про нашего пана, пообщался с соседкой. Герберт был научным сотрудником в местном музее. Местный — это, как я понял, Северо-чешский.
— Мы сегодня там были, — я киваю согласно.
Прикусываю язык, потому что, судя по косому взгляду, мне именно это и следует сделать да посильнее.
И лишний раз не напоминать.
— Если верить соседке, то пан Герберт был слегка не в себе. Носился с Вальберштайнами, что тут когда-то жили, доказывал уникальность их рода. Правда, в чём уникальность толком не объяснял. Одно время даже требовал устроить реконструкцию их замка, от которого два булыжника, поросшие травой, остались. Потом его, видимо, попустило, согласился ограничиться выставкой и носился уже с ней. Даже помощником в этом деле обзавелся.
— Но куклу он мне отдал Альжбеты из рода Рудгардов, — я тяну задумчиво.
Пытаюсь связать, вот только ничего у меня не связывается.
И общего не находятся.
— Именно, — Дим хмыкает, тушит папиросу, отталкивается от подоконника, и к столу, на котором разложен ворох бумаг и которые я замечаю только сейчас, он подходит. — И записи у него были Альжбеты, а не кого-то из Вальберштайнов.
— Что? — второй раз за вечер я вопрошаю дятлом.
Моргаю.
Сажусь не глядя на кровать, потому что для одного дня это точно перебор, и голова, разрываясь от очередного снаряда боли, это охотно подтверждает, заставляет лоб потереть, переспросить жалобно:
— Какие записи?
— Альжбеты из рода Рудгардов, — Дим повторяет терпеливо.
Подходит вместе с этими записями ко мне, приседает около кровати, держит толстенную и даже на вид старинную книгу, из которой белые обычные и явно современные листы бумаги торчат, и на мой растерянный взгляд он поясняет тихо и как-то мягко:
— Мне передали её, когда я вышел из морга.
— Кто?
— Можно только догадываться, — Дим пожимает плечами.
Морщится как-то болезненно.
Покачивается.
— И ты догадываешься?
