Яркая.
— А ты?
— А я… — он тянет задумчиво, отпускает меня и по разгромленному номеру проходится, проводит, ероша, рукой по волосам в знакомом растерянном жесте. — Я бы хотел поговорить ещё раз с Агнешкой, только вот опоздал. Она ещё днём, подхватив чемоданы и дочь, уехала, как сказали вездесущие соседи.
— Надо попробовать её найти, — я говорю, давлю сожаления, что больше меня не обнимают и не держат, оставляют чувствовать себя замерзшей, — если ты прав про записи, значит, оставил их ей Герберт, а если он ей доверил записи, то, получается, доверял…
— … и она могла что-то знать, — Дим договаривает за меня.
И мы переглядываемся.
Кажется, это что-то бежать её и заставило.
Север спит.
В моём номере, в моей кровати.
Она остаётся, потому что так спокойней мне. Можно не волноваться, что посреди ночи её понесёт к очередным приключениям. Можно не бояться, что этой ночью кто-то до неё, как и до Герберта, доберется.
Можно выдыхать.
Спать, не переживая, что утром, как и в её квартире, мы проснёмся рядом и я буду её обнимать. Не буду, поскольку кровать здесь куда больше и затеряться, не касаясь Север, вполне выйдет, вот только…
Не спится.
Разглядывается.
Думается о многом.
И ещё о одеяле, втором, которое просить придётся.
Первое и единственное, а также огромное — под стать постели — Север подгребла к себе, закинула на него ногу и руку. Рассыпались по подушке до сих пор непривычно короткие волосы, показались, как и при нашей первой встрече, ненастоящими, точно крашеными, потому что столь белых, будто снег, настоящих не бывает.
Такие только рисуют.
В сказках о севере и ещё, быть может, о королевах Снежных.
Я, приседая около кровати и вспоминая своё ж изумление, от которого растерял все слова, пока Данька щебетала и подругу свою лучшую представляла, улыбаюсь, убираю с её лица белоснежную, всё ж некрашеную, прядь.
Не ухожу.
Пусть ещё бабушка в слишком далёком, словно приснившемся, детстве повторяла, что на спящих смотреть нельзя, но я вот смотрю, рассматриваю Север, лицо которой во сне бледное, серьёзное и строгое.
Без вечной улыбки.
Межбровная хмурая складка вместо неё, не разглаживается. И удержаться не выходит, я касаюсь почти невесомо, но всё же касаюсь.
Се-вер.
Взбалмошная и легкомысленная.
Неожиданно серьёзная.
Противоречивая и непонятная, разная, как настоящий бескрайний север, который и ныне никому не покорился до конца, не открылся, оставив за собой тысячу вопросов и сотню загадок. И это только мне казалось, что я уже всё понял и разобрал, что Север я знаю и ничего нового уж точно не узнаю.
Не увижу.
Увидел сегодня.
Её глаза-хамелеоны, что впервые были свинцового оттенка, и отчаяние, тёмное и холодное, как воды Балтийского моря, в них плескалось впервые, корежило и замораживало. И в голосе Север в первый раз звенела и кричала иглистая боль.
Раньше была другая боль.
И злость тоже иная.
И серьёзной она не бывала, она неизменно хохотала.
Она бесила этим смехом, раздражала до зубового скрежета своей беспечностью и безалаберностью, из которых Север, казалось, и состояла и которые сейчас вдруг начинают казаться… наносными.
Ненастоящими, как волосы.
И, глядя на спящую Север, я слышу призрачный голос Даньки, что раз за разом повторяет когда-то брошенные во время ссоры слова:
Не знаю, Данька.
Вот такую — по-взрослому строгую пропитанную болью и отчаянием Север, которая, прерывисто вздыхая, хмурится даже во сне и беззаботно улыбается днём — я не знаю и никогда не знал. Не мог представить, что она может быть такой.
Могу теперь, но…
Мне не нравится.
Ей не идет боль, её выбеливает, оставляя на мраморном лице только огромные глаза цвета северного сияния, отчаяние, её старит хмурая складка между чёрными изломами бровей, которую я всё ж разглаживаю.
Поправляю одеяло.
Отхожу, чтобы папиросы и пепельницу с подоконника подхватить, загасить стоящий на столе ночник, поскольку свет Север всегда мешал, делал её сон беспокойным. И переданную пацаном книгу с ворохом бумаг, помешкав, я всё ж беру.
Располагаюсь на полу ванной, чтобы распечатанными листами зашелестеть, пробежать глазами по уже прочитанной первой странице, сравнить машинально снова с оригиналом, который разобрать мне удается через слово, скорее угадать, чем прочитать.
Тоже машинально.
Отвлеченно.
Сосредоточиться на чёрных закорючках букв со всей чешской, чтоб её, диакритикой я не могу, сливаются перед глазами вполне читаемые строчки, теряется смысл.
Ускользает.
И бумаги я откладываю, прислоняюсь к боку ванны, затягиваюсь, разглядывая тёмно-коричневую стену напротив и матовую раковину.
Меня не должно так сильно волновать какой стала Ветка, лучшая подруга моей сестры, мне должно быть плевать, что она спит за стеной, совсем рядом. Мне не следует усмехаться, вспоминая, как стаканами, становясь привычным Севером, она швырялась.
Мне следует разобраться с панами и куклами, а после уехать, потому что… слишком поздно. И о Север мне думать не стоит, как и о нашем разговоре, который из головы не выкидывается, не забываются её слова.
Не получается перебить их делом.
Едким дымом.
