Только вот сейчас он не один, у него гестапо в юбке и её чудовище, в котором он души не чает, можно его оставить теперь прекрасно, не пропадет и не расстроится. И без меня им будет только лучше, заживут идеальной счастливой семьей, я же лишний.
Я хочу уехать к маме.
Осталось только решиться и сказать, перебить её смех и рассказы о Григе — в честь Эдварда Грига, помнишь такого? — которому уже пять месяцев, у него паспорт и порода акита-ину. Одна из древнейших пород собак.
Хатико тоже был этой породы, ты знаешь?
— Григ по верности, как Хатико, лучше его, — мама… щебечет, почему-то подбирается именно такое слово, характеризует, — Аои, наша домработница, мне уже два десятка коротких видяшек скинула, как Григ грустит и ждет меня у дверей. Я даже позвонила и попросила поднести ему, сказала, что уже завтра утром буду дома.
— Завтра?
— Да, — мама кивает, роется в своей сумке, чтобы кошелек найти и расплатиться, так как с едой мы покончили, и прогуляться по центру она предложила, попросила показать ей что нового в городе появилось и изменилось. — У меня рейс в семь вечера сегодня.
— Сегодня, — я повторяю растерянно.
Ошарашенно.
Будто меня ударили.
Кроссом, который в голову, со всей силы, точно в цель, до звона в ушах и черноты перед глазами.
— Ты чего, Дима? — мама замирает, перестает искать кошелек.
Смотрит удивленно.
— Н-ничего, — я выговариваю.
Не говорю под её сияющим взглядом про то, чтобы к себе она меня забрала. Язык, враз ставший неповоротливым, не даёт. И всю нашу прогулку я думаю мучительно сквозь звон, от которого мысли разбегаются, и отвечаю я маме невпопад.
Так, что она в конце концов смеется, качает головой, и слепящее солнце, выглянувшее из-за тёмно-серого облака, заискрило в маминых рыжих волосах, сделало их горящим золотом, согрело меня.
Пусть холода до этого я и не ощущал.
— Дима, завязывай с боксом. Он, кажется, всё ж отбивает мозги.
Не отбивает.
Но между спортом и учебой я уже выбрал учебу, но про это я тоже не говорю, только киваю с неловкой улыбкой, провожаю маму до такси. И в лоб, как и восемь лет назад, она меня целует, взъерошивает на прощание волосы.
— Будь умницей, Дима. И привет отцу.
Не передам, потому что в квартире, когда я возвращаюсь, никого нет. И решение, окончательное и верное, я принимаю в этой оглушительной разбавленной лишь гудением холодильника тишине. Скидываю без разбора вещи в рюкзак, беру деньги гестапо, которые в шкатулку она на днях сунула.
Ничего.
Отец ей ещё даст.
