— Ну да, — теперь соглашаюсь я, устраиваюсь так, что локоть на спинку стула пристраиваю, закидываю ногу на ногу и ехидно извещаю, — в одной из версий легенды пожар рук дело самой Альжбеты. Она объявила пламенный протест миру и сбежала рука об руку с пылким влюбленным. Шекспир завидует молча и в стороне.
— Славка! Мы вырастили тебя циником!
— Почему бы и нет? Можно гадать и смело строить сотню версий, как она закончила свой жизненный путь. Право на жизнь за неимением фактов они будут иметь все. Но ваш покорный слуга… — паузу Павел делает театральную, оглаживает бороду, откашливается, чтобы договорить весомо, — … всё же смеет предположить год её кончины. Правда, неофициально, прошу заметить это, Квета! Неофициально, я предполагаю неофициально и не для печати, что она умерла в шестьдесят пятом году.
— Почему? — мы с дядей Савоушем вопрошаем хором.
Оправдываем ожидания Павла.
Который от нашей реакции довольно светится:
— Потому что именно в 1567 году один из приближенных Марии писал, что «вот уже как два года нет с нами нашей дорогой и милой Бетси». Ну?
— От отбытия из Вены прошло три года, — я говорю торопливо, соображаю, — а вот два и при такой формулировке можно насчитать от смерти.
— Умный ребенок. Но циник.
— Дядя Савоуш… а город?
— Какой город, Квета?
— Есть легенда, что пан Казимир на рождение дочери заказал город из серебра… — я рассказываю отстраненно.
Повторяю то же, что и Любошу.
Думаю, что если Павел прав, то вести дневник Альжбете осталось не больше года. Надо было сразу заглянуть в конец.
А не…
— Про него я слышал только слухи, Квета, а им, — Павел пожимает плечами, — прости, я не доверяю. Возможно, и был такой заказ пана, но в любом случае размеры, я считаю, значительно преувеличены. В дальнейшем я не встречал никаких упоминаний или находок, что позволили бы судить о его существовании.
— Понятно.
— Дачицкий, Дачицкий… вспомнил! — дядя Савоуш щелкает пальцами, вскакивает, стуча ладонью по столу и указывая на Павла. — Славка, тебе надо поговорить с той девочкой… Павел, как её звали? Хорошая такая девочка. Она писала по Дачицкому диссертацию, собирала как раз материал. Мар…Мир… не помню, я старый склеротик на имена.
— Марта? — Павел вопрошает рассеяно, трёт подбородок, пристально глядя сквозь меня, кивает сам себе, а потом, фокусируя взгляд, уже мне. — Я совсем про неё забыл, но этот старый склеротик прав, Квета. Если кто-то и сможет тебе рассказать что-то большее, то это она. Я сейчас напишу номер. Она живет, правда, в Кутна-Горе, но, думаю, это не проблема.
— Нет, — я заверяю.
И записанный на салфетке номер в карман рюкзака убираю, провожу остаток вечера в компании «двух занудных стариков», слушаю их рассказы, и на тарок они меня всё ж разводят. Травят байки, которых один дядя Савоуш знает тысячу, как минимум.
Я же, когда Павел откланивается и, напомнив про Марту, уходит, рассказываю про дела и работу, про Дима и профессора, про что-то ещё, обыденное и незначительное. И мы сидим уже без смеха и веселости, и Якоб сам приносит солёные огурцы и кружку лежака.
Не мне, а… папа заказывал всегда их.
И своё пиво, глядя на эту кружку, я допиваю залпом, заталкиваю старательно куда-то далеко мысль, что теперь мне больше не к кому прийти и рассказать абсолютно всё, не пожаловаться на пани Власту.
Другим это не то, папа.
— Ты не пропадай, Славка, — дядя Савоуш просит на прощание.
А я киваю, обещаю.
Слышу, как где-то в отдалении за нашими спинами рокочет вечную фразу всех господ Якоб:
— Posledni pivecko, panove![2]
[1] Теодор Крамер «Трем старым картежникам»
[2] Последнее пиво, господа!
Мы не умеем прощаться.
Не научились до сих пор, чтоб как все нормальные люди. И удалые речи мы не запомнили, не выучили как правильно и как надо. Поэтому глядя вслед красным огням такси, я лишь сую руки в карманы куртки, смотрю без отрыва, как она уезжает.
Не останавливаю.
И догонять я не бросаюсь, остаюсь стоять на краю тротуара, потому что так… правильно. Драгоценный Любош её трепетно ждёт и переживает, у них совещание, безотлагательные важные вопросы и общая работа, которой Север дорожит, а потому явиться на неё она должна.
Я же должен остаться.
У меня дела, разговоры с коллегами Герберта по музею и попытки отыскать то направление, в которое удрала Агнешка. Плюсом можно узнать больше про Вальберштайнов, поискать связь с Рудгардами.
Всё верно.
Всё логично.
Всё так, как было сотню раз и до, когда Север уходила, а я не мешал. Она улетала, я провожал. У нас ведь всегда были дела и логичные объяснения, причины, по которым мы расставались и прощались.
Бестолково, но прощались.
По-ахматовски.
— Отчего всё у нас не так? — её вопрос, заданный в один из сотен таких раз, я повторяю практически беззвучно.
Как она в ту ночь.
Когда до последней возможной минуты мы стояли в стороне ото всех, смотрели, и говорить у нас ни о чем не получалось. Не находились слова, которых до этого — злых, громких, хлёстких — было с избытком.
И, куда они все делись в аэропорту Каира, разобраться не вышло.
Вышло только необдуманно.
