Вперяю взор, бессильно жадный:Везде кругом сырая мгла.Каким путём нить АриадныМеня до бездны довела?Я помню сходы и проходы,И зал круги и лестниц винт,Из мира солнца и свободыВступил я, дерзкий, в лабиринт.В руках я нёс клубок царевны,Я шёл и пел, тянулась нить.Я счастлив был, что жар полдневныйВ подземной тьме могу избыть.И видев странные чертогиИ посмотрев на чудеса,Я повернул на полдороге,Чтоб выйти вновь под небеса,Чтоб после тайн безлюдной ночиМеня ласкала синева,Чтоб целовать подругу в очи,Прочтя заветные слова…И долго я бежал по нитиИ ждал: пахнёт весна и свет.Но воздух был всё ядовитейИ гуще тьма… Вдруг нити – нет.И я один в беззвучном зале.Мой факел пальцы мне обжёг.Завесой сумерки упали.В бездонном мраке нет дорог.Я, путешественник случайный,На подвиг трудный обречён.Мстит лабиринт! Святые тайныНе выдаёт пришельцам он.28 октября 1902<p>Блудный сын</p>Так отрок Библии, безумный
расточитель…
ПушкинУжели, перешедши реки,Завижу я мой отчий домИ упаду, как отрок некий,Повергнут скорбью и стыдом!Я уходил, исполнен веры,Как лучник опытный на лов,Мне снились тирские гетерыИ сонм сидонских мудрецов.И вот, что грезилось, всё было:Я видел всё, всего достиг.И сердце жгучих ласк вкусило,И ум речей мудрее книг.Но расточив свои богатстваИ кубки всех отрав испив,Как вор, свершивший святотатство,Бежал я в мир лесов и нив.Я одиночество, как благо,Приветствовал в ночной тиши,И трав серебряная влагаБыла бальзамом для души.И вдруг таким недостижимымПредставился мне дом родной,С его всходящим тихо дымомНад высыхающей рекой!Где в годы ласкового детстваСвятыней чувств владел и я, –Мной расточённое наследствоНа ярком пире бытия!О, если б было вновь возможноНа мир лицом к лицу взглянуть,И безраздумно, бестревожноВ мгновеньях жизни потонуть!ноябрь 1902 – январь 1903<p>Конь блед</p>И се конь блед и сидящий на нем,
имя ему Смерть.
Откровение, VI, 81Улица была – как буря. Толпы проходили,Словно их преследовал неотвратимый Рок.Мчались омнибусы, кебы и автомобили,Был неисчерпаем яростный людской поток.Вывески, вертясь, сверкали переменным оком,С неба, с страшной высоты тридцатых этажей;В гордый гимн сливались с рокотом колеси скокомВыкрики газетчиков и щелканье бичей.Лили свет безжалостный прикованные луны,Луны, сотворенные владыками естеств.В этом свете, в этом гуле – души были юны,Души опьяневших, пьяных городом существ.2 