Сережа Боръ-Раменскiй полностью

— Но у моего пріятеля большое семейство, и онъ недавно былъ разоренъ въ пухъ воромъ-управляющимъ.

— Зачѣмъ не смотрѣлъ!

— Не могъ, тогда былъ живъ его отецъ, и онъ не имѣлъ голоса.

— Это — дѣло другое, — сказалъ Долинскій и рѣшилъ вопросъ въ пользу Сережи.

Черезъ нѣсколько дней поутру къ Сережѣ неожиданно вошла Вѣра, которая обыкновенно сидѣла или у окна гостиной, или въ своей комнатѣ и вышивала въ пяльцахъ, тратя относительно большія деньги на покупку шелковъ, синели, атласу и другихъ матеріаловъ для рукодѣлій, столь дорогихъ и въ сущности ни къ чему не пригодныхъ. Вѣра обладала большою способностію по части туалета, она умѣла изящно смятъ ленты и кружево и наколоть ихъ на шляпку или чепецъ. Искусство ея было всѣмъ извѣстно, и не однажды Серафима Павловна, будучи недовольна купленными дорого нарядами, просила Вѣру передѣлать ихъ для нея. Когда еще Боръ-Раменскіе жили въ деревнѣ, Ракитинъ подарилъ дочери своей громадную куклу, а Вѣра одѣла ее съ ногъ до головы и нашила ей цѣлое приданое, столь изящное, что всѣ любовались имъ; Вѣра была сама очень рада и нашила множество платьевъ, чепцовъ и шляпокъ этой самой куклѣ, которая перешла въ ея собственность, такъ какъ Соня не любила играть въ куклы. Она и теперь осталась у Вѣры и служила ей моделью для выдѣлыванія различныхъ нарядовъ.

— Сережа, я къ тебѣ, — сказала Вѣра брату, садясь на его стулъ. — Я знаю, что всѣ деньги у тебя, и ты дашь мама, что захочешь.

Сережа вспыхнулъ.

— Всѣ деньги, какія есть въ домѣ, принадлежатъ мама, но она отказалась держать ихъ у себя, и я ея кассиръ. Зачѣмъ же ты говоришь такой оскорбительный для меня вздоръ?

— Что жъ тутъ оскорбительнаго? Конечно, мама нельзя давать денегъ, она счета не знаетъ и тотчасъ ихъ растратитъ. А мнѣ деньги теперь необходимы. Я должна дѣлать визиты и имѣю въ виду приглашеніе на два бала. Къ счастію, у меня для визитовъ кой-какія платья есть, я потихоньку перешила платья матери, которая теперь ничего кромѣ чернаго и бѣлаго не носитъ.

— Отчего потихоньку? сказалъ Сережа. — Я надѣюсь, что ты не взяла платьевъ матери, не спрося ея позволенія.

— Вотъ выдумалъ! Что жъ я украду платья, что ли? сказала Вѣра насмѣшливо. — Мама все отдала мнѣ.

— Такъ отчего же потихоньку? спросилъ Сережа, недоумѣвая.

— Что жъ мнѣ, Боръ-Раменской, записаться въ портнихи? Только этого недоставало. Благодарю покорно. Я еще не дожила до такого униженія. Я и тебѣ сказала потому, что пришла за деньгами.

— Но, Вѣра, какое же униженіе въ томъ, чтобы…

— Ахъ! пожалуйста, безъ морали и резонерства. Я довольно всего этого наслушалась, ты не убѣдишь меня, а только разстроишь мои нервы.

— Какъ, Вѣра, у тебя нервы въ восемнадцать лѣтъ! Раненько! сказалъ Сережа съ легкой насмѣшкой.

— Во-первыхъ, не восемнадцать, а двадцать, я очень запоздала выѣздами. Во-вторыхъ, у кого не будетъ разстроенныхъ нервъ при такихъ бѣдахъ! Конечно, нервы — не канаты; я перенесла и переношу не мало… но я пришла за дѣломъ. Сколько ты можешь мнѣ дать денегъ?

Сережа задумался. У него не было ни гроша, кромѣ той суммы, полученной отъ Ракитина, которую онъ отложилъ въ сторону и изъ которой бралъ необходимое для матеріальной жизни и веденія хозяйства, ибо пенсіи нехватало. Боясь упрековъ, а всего болѣе вмѣшательства матери, если Вѣра ей скажетъ, что денегъ нѣтъ, а Вѣра скажетъ непремѣнно, думалъ Сережа и соображалъ.

— Сколько тебѣ надо? спросилъ онъ наконецъ.

— Сказать трудно; на первый разъ рублей двѣсти. У меня нѣтъ ни шляпы, ни мантильи, ни манто и ни единаго бальнаго платья. Платья мамы годятся для визитовъ и небольшихъ вечеровъ. Да теперь я обойдусь съ двумя стами, а потомъ надо еще столько же. Тогда до Пасхи я тебя тревожить не буду.

Сережа остолбенѣлъ.

— Четыреста! Четыреста! повторялъ онъ, но гдѣ же я возьму такую сумму?

— Это ужъ твое дѣло. Ты самъ взялся руководить домомъ, сталъ главнымъ въ семьѣ, мама забралъ въ руки. Знаешь пословицу: люби кататься, люби саночки возить.

— Я не знаю, Вѣра, на чемъ я катаюсь, а саночки я давно везу и молчу. Если бы ты хотѣла, Вѣра, — всѣ любуются твоимъ искусствомъ шить платья и шляпы, — ты могла бы сама…

— Что ты, съ ума спятилъ? Я не намѣрена записать себя въ модистки, притомъ тогда и мама и Глаша пристанутъ, чтобы я ихъ обшивала съ головы до ногъ. Нѣтъ ужъ! Благодарю! Я не такъ рождена… я благороднаго рода. Не спорь. Ты у Ракитиныхъ научился всякимъ низкимъ мнѣніямъ и вульгарнымъ привычкамъ.

Сережа покраснѣлъ до волосъ. Во все время разговора онъ употреблялъ всю надъ собою волю, чтобы не сердиться и не сказать сестрѣ черезчуръ рѣзкаго слова.

— Ракитины, — сказалъ онъ холодно, — всѣ до одного благороднѣйшіе на свѣтѣ люди и наши вѣрные друзья. Безъ Ракитиныхъ гдѣ бы мы были?

— Да, именно отъ Ракитиныхъ мы вотъ здѣсь.

— Мы имъ всѣмъ обязаны.

— Всѣмъ безспорно и нашимъ разореніемъ въ особенности, — сказала Вѣра, желчно смѣясь.

— Я не позволю тебѣ такъ говорить о Ракитиныхъ, слышишь, Вѣра? воскликнулъ Сережа въ порывѣ негодованія.

— Ахъ, какъ страшно! Что же ты сдѣлаешь? Прибьешь меня? Ротъ мнѣ зажмешь?