— Пустяки, Сережа, пустяки. Я нахожу, что всякая дѣвушка непремѣнно умѣетъ танцовать и, конечно, любитъ танцы; это ужъ нашъ женскій даръ и вкусъ отъ природы; десять уроковъ — и дѣвушка, кромѣ нелѣпыхъ и неуклюжихъ, выучится танцовать отлично. А вотъ мальчики — дѣло другое: ихъ надо учить и учить. Молодой человѣкъ, не умѣющій танцовать, въ обществѣ не имѣетъ ни мѣста ни вѣса. На что онъ нуженъ, если и круга вальса сдѣлать не умѣетъ?
— Что это, мама, — сказалъ Сережа съ упрекомъ, — стало-быть, нельзя быть пріятнымъ въ обществѣ, если не умѣешь или не хочешь прыгать.
— Это не совсѣмъ такъ, — сказала Зинаида Львовна, — мѣсто въ обществѣ займетъ и нетанцующій, но я согласна, что въ юности надо танцовать и хорошо, потому что все, что мы дѣлаемъ, должно быть хорошо сдѣлано. Молодой человѣкъ, который и говоритъ мило и танцуетъ ловко, очень любимъ въ обществѣ.
— Богъ съ нимъ, съ обществомъ, — сказалъ Сережа.
— Напрасно такъ презрительно. Что такое общество? Собраніе людей одного круга. Нельзя же жить одному, какъ въ пустынѣ, — сказала Зинаида Львовна.
— Сережа говоритъ вздоръ, — сказала Серафима Павловна настойчиво. — Я хочу, чтобы ты танцовалъ, и принимаю за тебя приглашеніе Сони на ея вечеринки.
Сережа молчалъ.
— Слышишь, Сережа, — сказала Серафима Павловна рѣшительно, — я этого хочу.
— Слышу, мама, — отвѣтилъ онъ недовольнымъ тономъ и съ нетерпѣніемъ, — но я, право, такъ занятъ, что я не знаю, найду ли время… И дѣлъ у меня по горло…
Мать взглянула на него и покраснѣла отъ досады.
— Я не хочу, — сказала она сердито, — чтобы вы, всякій, дѣлали все по-своему. Какія это твои дѣла? Былъ въ университетѣ утромъ, а вечеромъ свободенъ. Вы взяли, и ты и сестры, привычку противорѣчить мнѣ во всемъ и отвѣчать мнѣ не такъ, какъ слѣдуетъ. Если бы видѣлъ и слышалъ все это мой… мой…
Она утерла влажные глаза платкомъ.
Соня, сконфуженная, молчала и посмотрѣла на Сережу; онъ тотчасъ всталъ и подошелъ къ матери.
— Мама, милая, простите, я всегда сдѣлаю вамъ угодное, не огорчайтесь только…
Соня ужъ стояла у кресла Серафимы Павловны.
— Васъ, тетя моя милая (она такъ стала называть Серафиму Павловну послѣ смерти адмирала, котораго звала дядей), зацѣловать надо, чтобы вы насъ не журили. Какъ будто вы не знаете, что ваше слово — законъ, не только вашимъ дѣтямъ, но и мнѣ. Когда начнутся уроки рисованія, я пріѣду за вами; вы такъ прелестно рисуете по атласу, что я хочу начать рисовать ширмы подъ вашимъ руководствомъ.
— Да, — сказала Зинаида Львовна, — мы вчера любовались ширмами у старушки Остроградской, ей подарила ихъ ея племянница.
— Шитыя или рисованныя? спросила Серафима Павловна, позабывъ свою досаду.
— Сперва нарисованы, а потомъ вышиты.
— Да, я эту работу знаю, но выходитъ еще лучше, когда…
И Серафима Павловна съ увлеченіемъ стала объяснять, какъ надо шить, чтобы цвѣты были выпуклы; она была мастерица во всѣхъ рукодѣліяхъ и любила дѣлиться своимъ искусствомъ. Соня, видя, что Серафима Павловна увлеклась, оставила ее съ Зинаидой Львовной и ускользнула въ гостиную. Тамъ въ углу, въ полупотемкахъ сидѣлъ Сережа. Соня сѣла подлѣ него.
— Сережа, — сказала она ласково, — простите меня, я не могла предвидѣть, что мое приглашеніе поведетъ къ непріятной для васъ сценѣ. Я не полагала, что вамъ не захочется провести вечеръ у насъ и одинъ разъ въ недѣлю немного потанцовать.
— Мнѣ не до танцевъ, — сказалъ онъ отрывисто. — Заботъ множество, не знаю, какъ справиться, а тутъ еще хозяйскія дрязги, и въ довершеніе всего мама недовольна и сердится. Уроки танцованія? Какіе мнѣ уроки танцованія, я ужъ и такъ пляшу шибко и не подъ веселую музыку.
— Потерпите, Сережа. Вчера мама говорила, что, когда великое горе сразитъ человѣка, онъ бываетъ имъ пришибленъ, а когда оправляется отъ удара, то дѣлается раздражителенъ. Это просто нервное разстройство. Вотъ это самое теперь испытываетъ ваша мать.
— Я давно уже вижу, — сказалъ Сережа, — что ея характеръ совсѣмъ измѣнился. Она сдѣлалась обидчива, взыскательна и часто деспотична и никакихъ объясненій и причинъ не принимаетъ къ свѣдѣнію. Не знаю, какъ быть, какъ жить.
— Надо себя сломить; вѣдь вы любите мать, и ради этой любви надо выносить ея требовательность съ лаской и покорностію.
— Какъ мнѣ не любить ея! Она у меня одна осталась, и отецъ завѣщалъ мнѣ хранить ее и угождать ей.
— Ну вотъ! А что вы одни, я не согласна, у васъ послѣ матери — сестры…
— Да, но съ ними ладить трудно. Глаша порывиста: то нѣжна, то строптива, а случается вдругъ зарвется, какъ лошадь съ норовомъ.
— Ахъ, нѣтъ! Какъ можно! Не хорошо такъ говорить…
— Я хотѣлъ только сказать, что она нетерпѣлива и упряма; а Вѣра и того хуже: холодна, ко всему семейному безучастна и оставитъ всѣхъ насъ съ радостію, лишь бы скорѣе выйти отсюда. Она никого не любитъ. Былъ… одинъ… всѣхъ любилъ… Ваня! Ваня!
Въ голосѣ Сережи слышались подавляемыя слезы.
