— Ты бы не удивлялась, — сказалъ Сережа съ укоромъ, — если бы сидѣла побольше съ мамой и развлекала бы ее.
— Это не въ моей власти. Мама почти никогда не говоритъ съ нами; мнѣ иногда кажется, что ей непріятно насъ видѣть.
— Можетъ-быть, она сожалѣетъ о тѣхъ, которыхъ потеряла, а наше дѣло — не показывать вида, что мы это замѣтили, и не оставлять ее одну. Мама сказала мнѣ, что Марѳа уходитъ. Ее это разстроило. Надо просить Марѳу остаться, — прибавилъ Сережа настойчиво.
— Ужъ не я пойду ее упрашивать, — сказала Глаша также настойчиво.
— Она не останется, дѣти, — вмѣшалась няня: — она давно уже сбирается уйти и жить со своей богатой сестрой, которая недавно овдовѣла.
— Она у насъ нажилась, а мы разорились — она уходитъ: все въ порядкѣ, — сказала Глаша насмѣшливо.
— Но что же дѣлать? спросилъ Сережа. — Мама желаетъ… она мнѣ сказала…
— Да полно, Сережа, не будь педантомъ. Мало ли, что мама сказала, если невозможно!..
— Но я далъ слово во всемъ повиноваться матери.
— Такъ силкомъ запри Марѳу въ чуланъ и не выпускай ее, — сказала Глаша съ досадой.
— Дѣти, полноте, и такъ заботъ полонъ ротъ, недостатки да печали, а вы еще между собою пререкаетесь, вмѣсто того, чтобы помогать другъ другу.
— Но что же дѣлать, няня? спросилъ Сережа.
— Дѣлайте, какъ вашъ покойникъ-отецъ, — сказала няня. — Никогда не сопротивляйтесь ей, особенно на первыхъ порахъ, скажите: какъ ей угодно, такъ и будетъ, а потомъ мало-по-малу… Ужъ онѣ такія и такъ пріобыкли съ покойникомъ, съ адмираломъ, а теперь дѣтки должны такъ же. Вѣдь онѣ, Серафима Павловна, добры чрезмѣрно и любятъ всѣхъ горячо, но малодушливы!
— Что ты, няня! воскликнулъ Сережа, негодуя.
— Правда, няня! воскликнула Глаша одобрительно и въ одинъ голосъ съ братомъ.
— Что жъ, — продолжала няня благодушно, — всяко бываетъ! Одинъ разумомъ и духомъ силенъ, а другой духомъ слабъ; одинъ нравомъ крутъ, а другой мягокъ, а передъ Богомъ одно хорошо: любовь и милосердіе. За милосердіе и любовь благодать Божія. А что малодушливы… то грѣхъ небольшой. Вотъ такъ-то, по моему глупому разуму.
— Именно, няня, у мамы любовь и доброта ангельскія, — сказалъ Сережа.
— А что до хозяйства, — продолжала няня, — ты мать ублажи. Я возьму хозяйство на себя.
— Гдѣ же тебѣ въ твои лѣта? закричала Глаша: — ты и въ погребъ сойти не можешь.
— Пошлемъ повара, котораго Ракитинская барышня отыскала; она говоритъ, что онъ старичокъ честный. Золотая барышня Софья Сидоровна! все-то придумаетъ, обо всемъ печется. Провизію тоже я сама выдавать буду, — это я разумѣю, а записывать, считать, обѣдъ заказывать и расходъ повѣрять будетъ Глашенька.
— Но мама не хочетъ, чтобы Глаша хозяйничала, — сказалъ Сережа настойчиво.
— Заладилъ свое! воскликнула Глаша съ досадой. — Ты какъ Марѳа: та твердитъ: „увольте“, а ты — „мама не приказала“. Надоѣли до смерти! Не хочешь, чтобы я помогала нянѣ, — бери все на себя и хозяйничай.
— И радъ бы, — сказалъ Сережа серіозно, — да не могу: занятъ по горло, съ утра и до вечера.
— Такъ и оставь насъ: няня и я, мы все устроимъ.
— Только съ условіемъ, чтобы мама была довольна и спокойна.
— И что это — что ты себѣ одному присвоилъ нашу мать, — сказала Глаша съ досадой, — точно она твоя собственность!
— Я самъ ея собственность, — сказалъ Сережа, — и пусть она распоряжается мною, какъ ей вздумается.
— Ну, убирайся во-свояси и оставь меня и няню все устроить промежъ себя.
— Мама говоритъ правду, — замѣтилъ Сережа, уходя, — что ты взяла привычку говорить вульгарно. Вотъ и теперь:
— Да отвяжись! воскликнула Глаша: — какой ты невыносимый педантъ!
Сережа, махнувъ рукою, вышелъ и возвратился.
— Смотри же, чтобы мама была спокойна и довольна, — сказалъ онъ.
— Я куплю ей шелковъ, займется вышиваньемъ и своего фарисея Марѳу забудетъ, — сказала Глаша.
— Не выношу я твоего противнаго тона! сказалъ съ до садой Сережа и ушелъ.
Вечеромъ пріѣхала Соня. Она была весела и, по обыкновенію, разговорчива и съ удовольствіемъ разсказала Глашѣ что у нихъ въ домѣ устраиваются вечеринки, подъ предлогомъ танцовальныхъ уроковъ, и утренники съ рисовальными классами. Вечерами будутъ съѣзжаться дѣвочки-подростки и мальчики танцовать, а утрами только дѣвицы, особенно любящія рисованіе. Она прибавила, что разсчитываетъ на Глашу и Сережу.
— Я ужъ не дитя, — сказалъ Сережа, — танцую кое-какъ, и учиться танцовать мнѣ поздно, да и времени нѣтъ. Глаша — дѣло другое: ей надо выучиться танцовать хорошо — это ваше дѣвичье дѣло.
— Но, Сережа, — сказала Соня, — вѣдь это не столько танцклассъ, какъ вечеринка, и у насъ будутъ съѣзжаться не дѣти, а молодые люди почти вашихъ лѣтъ. Многіе изъ нихъ студенты, какъ и вы.
— Мнѣ некогда, — сказалъ Сережа.
— Но вечеромъ, — возразила Соня, — послѣ серіозныхъ занятій это — развлеченіе.
— Ужъ мнѣ не до развлеченій, — сказалъ Сережа досадуя.
— Что такое? вступилась въ разговоръ Серафима Павловна и, узнавъ въ чемъ дѣло, сказала:
