Прошла зима, наступила весна. Силы Серафимы Павловны возвращались медленно; она едва ходила. Доктора настоятельно требовали, чтобъ больную везли въ деревню и, если можно, на берегъ моря или въ сосновые лѣса. Вѣра и Глаша намекнули о Знаменскомъ, но всѣ остальныя лица, заботившіяся о Серафимѣ Павловнѣ, отказались, ибо одинъ видъ Знаменскаго могъ потрясти больную и убить ее; тогда Ракитинъ предложилъ одну изъ своихъ дачъ, стоявшую на рѣкѣ вблизи сосноваго бора, что и было принято. Серафиму Павловну перевезли въ большой, одноэтажный домъ, давно уже необитаемый, но гдѣ было много и солнца, и воздуха, и свѣжей зелени, и цвѣтовъ, которыхъ Соня привезла цѣлые короба, и наскоро устроила небольшой цвѣтникъ. Всякій день, Сережа выносилъ мать въ садъ и устраивалъ ее на кушеткѣ, а когда она стала сильнѣе, увозилъ въ сосѣдній боръ. Къ концу лѣта она оправилась, а къ концу осени набралась и силъ нравственныхъ. Въ Москву воротилась она поздно и вошла въ свою маленькую квартиру не безъ отвращенія. Ей тяжело было увидѣть тѣ стѣны, гдѣ она такъ мучилась, гдѣ она занемогла смертельнымъ недугомъ; но видя безпокойство сына, тронутая его уходомъ, она не сказала ни слова и устроилась въ своихъ маленькихъ комнатахъ на иной ладъ: сдѣлала изъ кабинета гостиную, а изъ гостиной спальню и принялась за свои прежнія рукодѣлія не безъ слезъ и вздоховъ. Она накупила шелковъ и атласу и стала вышивать съ утра до вечера и шила до утомленія. Однажды Степанъ Михайловичъ вошелъ въ ея кабинетъ ранѣе обыкновеннаго; она удивилась и спросила:
— Чтò такъ рано?
— Не совсѣмъ рано: ужъ теперь половина второго. Я изъ университета, ходилъ узнавать объ экзаменѣ Сергѣя. Поздравляю васъ.
Она вздрогнула и посмотрѣла удивленными и печальными глазами.
— Поздравлять! Меня поздравлять… — проговорила она тихо, чуть слышно.
Степанъ Михайловичъ понялъ свой промахъ и поспѣшилъ сказать:
— Сынъ вашъ блистательно выдержалъ экзаменъ: онъ студентъ!
Она наклонила голову со свойственною ей граціей и сказала:
— Благодарю васъ. Этимъ онъ обязанъ вамъ.
— И своему прилежанію. Онъ много трудился въ послѣднее время, — сказалъ Степанъ Михайловичъ, — и показалъ силу воли.
Она молчала.
— Теперь остается пожелать, чтобы онъ кончилъ, какъ началъ, и тогда всему семейству должно радоваться и гордиться имъ.
Въ эту минуту вошелъ Сережа; онъ былъ одѣтъ въ новый, съ иголочки студенческій мундиръ, бросился на шею матери и не могъ удержать слезъ своихъ. Она поняла его материнскимъ сердцемъ, сама горько заплакала и сказала:
—
Вошли обѣ сестры.
— Ахъ! какъ ты красивъ въ мундирѣ, — сказала Вѣра съ удовольствіемъ, — только жаль мнѣ твоихъ кудрей. У тебя такъ мило вились они колечками. Зачѣмъ ты ихъ обрѣзалъ?
— Нельзя; при мундирѣ не позволяютъ носить длипныхъ волосъ.
— Не позволяютъ! воскликнула Глаша съ строптивостью, которая частенько возвращалась къ ней, по мѣрѣ того какъ тревога и горе сглаживались. — Кто это не позволяетъ?
— Начальство, — сказалъ Степанъ Михайловичъ внушительно. — Всякій долженъ покоряться правиламъ, а если у всякаго будетъ своя воля, свой обычай, свои повадки, то образовательное, высшее заведеніе превратится въ хаотическое сборище, въ анархическую трущобу.
— Будто и трущобу, — насмѣшливо сказала Глаша.
— Отецъ вашъ, — вмѣшалась Серафима Павловна, — всегда говорилъ, что во всякомъ учрежденіи прежде всего нужна дисциплина.
— Въ войскѣ, — сказала Глаша, — но Сережа не солдатъ.
— Именно солдатъ, подхватилъ съ паѳосомъ Степанъ Михайловичъ, — солдатъ, боецъ въ фалангѣ просвѣщенія! И долженъ гордиться этимъ.
— Ну, ужъ это прямо изъ реторики Кошанскаго, — сказала смѣясь Глаша.
— А вы Кошанскаго читали? спросилъ Степанъ Михайловичъ отчасти важно, отчасти насмѣшливо.
— Нѣтъ, — отвѣчала бойко Глаша, — не читала, но знаю, что по немъ учатся въ семинаріи.
— Конечно, — сказалъ Сережа, — и выходятъ учеными людьми.
— Глаша! сказала неодобрительно Серафима Павловна.
— Оставьте ее, пусть тѣшится, а я вотъ что сказку вамъ, барышня милая. Если вы думали задѣть меня, упоминая семинарію, то ошиблись. Я нисколько не стыжусь семинаріи, реторики Кошанскаго и даже прописей. Я всегда говорилъ, помните, еще въ деревнѣ. Но теперь не о томъ рѣчь. Какъ намъ рѣшить, что именно дѣлать? Какъ отмѣтить этотъ важный день въ жизни Сергѣя. Рѣшеніе принадлежитъ всенепремѣнно матери. Серафима Павловна, чтò прикажете?
Она сдѣлала усиліе надъ собою и сказала:
— Какъ самъ Сережа хочетъ, что онъ, то и я, я на все согласна.
— Позовемъ Ракитиныхъ и проведемъ вечеръ вмѣстѣ, — сказалъ Серезка, глядя на мать.
— Хорошо. Идите, зовите ихъ. Глаша вели заложить… ахъ! я и забыла! Лошадей нѣтъ; такъ вели нанять карету и поѣзжай къ нимъ, позови ихъ, скажи. Соня обрадуется и Зинаида Львовна тоже.
Глаша пошла къ двери. Мать окликнула ее, она воротилась.
— Кстати, заѣзжай на Кузнецкій мостъ, купи конфетъ потомъ, поѣзжай въ городъ, возьми ранетъ и лучшихъ дюшессъ и еще чего-нибудь изъ хорошихъ фруктовъ.
Глаша недоумѣвала, но не сказавши ни слова, отправилась въ комнату Марѳы Терентьевны и спросила:
