— А это ужъ дѣло не мое; какъ вамъ будетъ угодно, на то ваша барская воля, а меня освободите, я ужъ стара, и мнѣ на старости-то лѣтъ слушать взыски да недовѣріе, да нареканія — нѣтъ, я вашихъ денегъ и не касалась, я, батюшка, воровкой никогда не была… такъ-то. Увольте, прошу.
Сережа вскочилъ. Онъ былъ красный, какъ ракъ, и глаза его горѣли: гнѣвъ, долго сдерживаемый, овладѣлъ имъ.
— Убирайся вонъ! закричалъ онъ неистово.
Марѳа взвизгнула: „Батюшки свѣты“ и выскочила изъ комнаты.
Сережа, стыдясь самъ себя, сѣлъ въ кресла.
Черезъ нѣсколько минутъ Глаша вошла въ комнату.
— Что ты надѣлалъ? сказала она брату запальчиво, — Какую заварилъ кашу? Марѳа воетъ и причитаетъ съ видимымъ желаніемъ вызвать мать изъ кабинета и заставить ее вступиться. Что ты сказалъ ей? Она вопитъ, что воровкой не была отродясь.
— Ничего я ей не сказалъ, — отвѣчалъ Сережа, — а просилъ, чтобы всякій день записывала расходъ.
— Она всегда была отвратительнаго нрава, фарисейка, съ тѣхъ поръ, какъ мы разорены, мечтаетъ о томъ, чтобы уйти отъ насъ; у ней капиталъ свой и богатая сестра.
— За чѣмъ же дѣло стало? Пусть уходитъ: одной привередницей будетъ меньше, — сказалъ Сережа съ досадой.
— Хорошо, а что скажетъ мама? Какъ она на это посмотритъ?
— Да…
Сережа задумался.
— Пожалуйте къ барынѣ, — сказалъ вошедшій Софрошка, ставшій цѣлымъ Софрономъ. — Баринъ, — прибавилъ онъ тихо, — тамъ дымъ коромысломъ. Эта ехидна Марѳа…
— Хорошо, иди себѣ, — сказалъ Сережа и пошелъ къ матери.
— Serge, — сказала она, лишь только его завидѣла, — это что за новости? Какъ ты осмѣлился гнать изъ
Серафима Павловна заплакала.
— Мама, милая, — заговорилъ Сережа.
Она прервала его раздражительно.
— Я не позволю тебѣ мудрить въ моемъ домѣ, не позволю обижать моихъ вѣрныхъ, старыхъ слугъ.
— Но, мама…
— Молчи, молчи и слушай меня. Я глава дома, я хозяйка, а не ты, слышишь! Не осмѣливайся путаться не въ свои дѣла. Хозяйство дѣло женское. Я вижу, какая неурядица завелась въ домѣ, пока я была больна, но теперь кончено! Я сама займусь всѣмъ, а ты поди, попроси у Марѳы прощенія и уговори ее остаться при мнѣ. Она хочетъ уходить, говоритъ, что ты ее выгналъ. Я этого не потерплю. Поди, поди сейчасъ.
— Но я ни въ чемъ не виноватъ, — сказалъ Сережа, опять вспыхнувшій какъ огонь. — Помилуй, мама, если я буду просить прощенія у этой… этой злюки, то какое же будетъ мое положеніе въ домѣ?
— Никакого, — отвѣтила настойчиво Серафима Павловна, — ты при мнѣ, а не я при тебѣ. Твое положеніе опредѣлено — ты сынъ и учащійся еще юноша. Рано быть хозяиномъ и господиномъ, и пока я жива, ты имъ не будешь, слышишь! Заведи свой домъ, да въ немъ и хозяйничай, какъ знаешь, законы предписывай, а у меня, нѣтъ, я не позволю.
Сережа хотѣлъ сказать что-то, — она замахала руками и зажала уши.
— Ничего, ничего, ничего слушать не хочу! Поди къ Марѳѣ, помирись и уговори ее остаться. Безъ этого не приходи ко мнѣ, я тебя видѣть не желаю. Слышишь… Господи! воскликнула она, видя, что Сережа стоитъ: — до чего я дожила безъ моего друга: никто меня не слушаетъ, родной сынъ забылъ приказаніе отца…
— Мама! мама! закричалъ Сережа отчаянно: — все будетъ сдѣлано, что вамъ угодно, но не волнуйтесь и не думайте такъ обо мнѣ.
Онъ стремительно вышелъ изъ комнаты и отправился къ Марѳѣ.
— Мама приказала мнѣ просить у васъ прощенія и вмѣстѣ съ тѣмъ просить васъ остаться въ нашемъ домѣ. Приказанія моей матери мнѣ законъ, и я исполняю ихъ. Пожалуйста, простите меня, хотя я и не желалъ васъ обидѣть, и останьтесь при мамѣ, она этого желаетъ.
Марѳа напустила на себя особенное смиреніе.
— Я волю барыни всегда исполнить готова и, если уже ей угодно, останусь, но только я не привыкла ни къ взыскамъ, ни воровкой…
Сережа, чуя бѣду отъ себя самого, ибо плохо умѣлъ владѣть собою, поспѣшно ушелъ въ свою комнату. Онъ былъ такъ взволнованъ, разсерженъ, смущенъ, что дрожалъ и блѣднѣлъ.
За вечернимъ чаемъ Серафима Павловна объявила, что съ завтрашняго утра беретъ въ свои руки домашнее хозяйство, и потребовала въ девять часовъ повара. Повара не оказалось, но явилась на другой день утромъ толстая баба, въ ситцевой, сомнительной чистоты, юбкѣ и ужасной широкой кофтѣ; баба эта, по обычаю большихъ городовъ, брезгала сарафанами и носила уродливаго покроя платья, юбки и кофты, скроенныя будто бы на французскій ладъ. Она предстала предъ Серафимой Павловной во всемъ безобразіи своей одежды и со всею наглостію кухарокъ, распущенныхъ, извращенныхъ и не признающихъ никакого, а всего менѣе хозяйскаго, авторитета.
— Кто ты такая? Чтò тебѣ? спросила Серафима Павловна, озадаченная внезапнымъ появленіемъ бабы.
— Я кухарка, пришла за приказаніями.
Серафима Павловна оглядывала кухарку и думала: „Это просто баба, грязная баба, какая же это кухарка!“
