— Марѳа, Марѳа! воскликнула Серафима Павловна и принялась звонить въ колокольчикъ, звукъ котораго былъ такъ пронзителенъ, что когда звонили другіе, она зажимала собѣ уши; при первомъ его звукѣ, изъ обѣихъ дверей спальни прибѣжали — въ одну дверь Марья Дмитріевна, въ другую — Марѳа Терентьевна.
— Что вы? Чтò случилось? воскликнула Серафима Павловна и прибавила съ насмѣшкой: — гдѣ пожаръ?
— Пожара нѣтъ нигдѣ, — отвѣчала въ не менѣе раздражительномъ тонѣ Марѳа, — а вы, сударыня, бѣды не накликайте; бѣды ужъ и такъ не мало, зачѣмъ еще другія бѣды.
— Молчи, Марѳа! сказала Серафима Павловна, научившаяся говорить досадливо и рѣзко. — Я не хочу, чтобы вы вбѣгали ко мнѣ, какъ угорѣлыя, и пугали меня.
— Господь съ тобою, — сказала ласково Марья Дмитріевна, — чего пугаться? Мы всѣ здѣсь, и дѣтки твои и мы, охраняемъ тебя, адмиральша моя дорогая.
Ласковыя слова старухи-няни тотчасъ успокоили Серафиму Павловну. Она показала на бабу и сказала:
— Она говоритъ, что она кухарка. Правда это? — Она
— Да я у васъ одна одинёхонька, — заговорила кухарка бойко и нагло, — я и бѣлая, я и черная, я и судомойка и на всю черную работу я одна. Рукъ не покладаю день-деньской, съ утра до поздней ночи работаю.
— Какъ же такъ? сказала Серафима Павловна. — Я вижу, пока я была больна, пошла въ домѣ неурядица. Творятся чудныя дѣла. Кто ее нанималъ?
— По просьбѣ Сергѣя Антоновича сыскалъ ее Степанъ Михайловичъ, — сказала няня.
— Сергѣй Антоновичъ во все входятъ сами, всѣмъ завѣдуютъ, — сказала ехидно Марѳа.
— Ну, теперь всему этому я положу конецъ. Я теперь здорова и займусь всѣмъ сама.
— Что прикажете къ обѣду? спросила кухарка.
— Какъ, что прикажу? Вѣдь я не кухарка, развѣ я это знаю, — сказала съ досадой Серафима Павловна: — поваръ всегда подавалъ мнѣ menu, и я вычеркивала, что мнѣ не нравилось. Ты бы принесла мнѣ menu, записку, — прибавила она, поясняя.
— Какую такую записку? сказала кухарка, недоумѣвая.
— Записку, чтò хочешь готовить.
— Я ничего не хочу, я не смѣю хотѣть; это ваша воля; что прикажете.
— Затѣяла: чтò прикажете; какъ я прикажу, когда я не знаю.
— А я, барыня, тоже не знаю и писать не умѣю, неграмотная. О запискѣ, что вы требуете, я и не слыхивала.
— Да она совсѣмъ дура! сказала Серафима Павловна вслухъ, но по-французски, чтобы не обидѣть бабу.
— Я не дослышала, что вы говорите, — сказала кухарка.
— Боже мой, какая мука, — сказала Серафима Павловна съ нетерпѣніемъ, — имѣть дѣло съ такимъ народомъ!
Марья Дмитріевна взяла кухарку за руку.
— Акулина, — сказала она, — мы сперва потолкуемъ объ обѣдѣ, а потомъ ужъ дойдемъ и до барыни. Видишь, — прибавила она, уходя за дверь съ кухаркой, — она, сердечпая, у насъ больна была при смерти, умирала, и теперь еще плоха, не оправилась еще.
Кухарка съ соболѣзнованіемъ покачала головой.
— Не въ своемъ умѣ! да, да, дѣло неладное. Ужъ вы прикажите мнѣ сами, а до барыни не доводите. Они съ меня не вѣсть что требуютъ: и записокъ и по-французскому что-то; нѣтъ ужъ увольте отъ нихъ. Ишь! не въ своемъ умѣ!
На другой день утромъ Серафима Павловна поднялась ранехонько, раньше обыкновеннаго. Домашніе спали; она разбудила ихъ. Марѳа встала съ воркотней:
— Ни свѣтъ ни заря — вскочила! Чего вскочила? Хозяйничать! Нахозяйничаетъ! Не знаешь, плакать ли, смѣяться ли? Охъ! охъ! жизнь моя горькая!
— Ну, вотъ я и готова, — сказала она Марѳѣ, входя въ дѣвичью. — Пойдемъ, сдай мнѣ провизію. Времена другія; друга моего нѣтъ со мною и некому миловать и беречь меня. (Она заплакала). Сама должна я трудиться, за дѣтей думать, ихъ оберегать, о нихъ заботиться. Сама должна хозяйничать. Пойдемъ!
— Куда же? сказала озадаченная Марѳа.
— Въ кладовую, тамъ, гдѣ провизія. Я хочу все принять, осмотрѣть, счесть, положить и запереть; Сережа говоритъ: денегъ у насъ мало, надо всякій грошъ считать! Ну чтò жъ, буду считать!
— Провизія вся тутъ, — сказала Марѳа, выдвигая одинъ ищикъ комода, — да ея и немного. Сдать все — не долго.
Въ ящикѣ комода лежали кое-какъ картузы изъ сѣрой бумаги, а въ нихъ крупа, рисъ, сахаръ, кофе, макароны, а въ мѣшкѣ мука; тутъ же стояли небольшія бутылки съ прованскимъ масломъ и уксусомъ.
— Фи, какая гадость! воскликнула Серафима Павловна, поглядѣвши недовольнымъ взглядомъ на эту груду такъ называемой экономками мѣсячной провизіи. — Сахаръ прорвалъ этотъ гадкій сѣрый конвертъ, крупа тоже просыпалась… Какъ тебѣ, Марѳа, не стыдно! Не могла ты это привести въ порядокъ. Я отъ тебя этого не ждала! Вотъ и миндаль смѣшался съ изюмомъ, и вездѣ пыль! Я и вообразить не могла такого безпорядка.
— Что вы знаете! сказала Марѳа запальчиво: — когда это вы провизію видали, — что всегда такъ. И во что ее класть прикажете? Квартирка маленькая, ничего нѣтъ, никакого удобства, никакого прибѣжища. Обыкновенно, нанимали молодые господа, чего они смыслятъ?
— Квартира, правда, мала, но изъ этого не слѣдуетъ, чтобы мѣсячная провизія валялась кое-какъ. Сахаръ положить въ жестянку…
